Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Евреи держались вместе благодаря дружеским компаниям, которые собирались по вечерам на дому. Это запретить было невозможно. У Шмерке был собственный круг: разномастная компания бывших узников гетто, которые выжили в укрытиях, в лесах или — буквально чудом — в эстонских лагерях, плюс несколько уволенных в запас бойцов Красной армии и беженцев, вернувшихся из Средней Азии. Им, как и Шмерке, всем было под сорок. Пошли помолвки и свадьбы, празднества по этому поводу; Шмерке первым затягивал песню и отбивал ритм по столу. Однако спрятать мучительную боль в глубину не мог никто — все здесь были молодыми вдовами и вдовцами, многие потеряли и детей.

Шмерке оставался бодрым и энергичным в компании друзей, на деле же его грызло одиночество. В начале сентября Суцкевер уехал в Москву, так что рядом со Шмерке не осталось никого из его довоенной компании. То была уже не «Юнг Вилне». Женщины совсем не походили на Барбару (его убитую жену) и Рахелу Крыньскую (которая, по доходившим до него сведениям, все еще мучилась в немецком трудовом лагере).

В свободное время Шмерке собирал и записывал песни, которые узники пели в Виленском гетто. Он подготовил черновую рукопись 49 песен, некоторые — из репертуара театра гетто, другие написаны замученными поэтами. В коротком предисловии Шмерке пишет, что память о жертвах должна быть облечена в их собственные слова — слова песен, в которых они выражали свою твердость и страхи, надежду и отчаяние[317]. Песни эти стали частью его репертуара. Однако даже самые пламенные и оптимистичные, вроде его «Гимна молодежи» и марша «Еврейский партизан», звучали теперь с оттенком горечи[318].

Комиссия по сбору и обработке документов еврейской культуры столкнулась с новыми трудностями, когда 10 сентября, перед самыми еврейскими осенними праздниками, Суцкевер решил уехать в Москву. Там его ждали беременная жена и литературные начинания, а работа по спасению ценностей была налажена, и у музея (или комиссии) появилось собственное здание[319]. Суцкевер попросил Ковнера занять должность председателя комиссии, а заместителем своим назначить Шмерке. Все полагали, что через месяц-другой Суцкевер вернется, однако он в итоге прожил в Москве почти год[320].

Перед отъездом Суцкевер подготовил текст рекламной брошюры, рассказывавшей о работе комиссии. В ней перечислены некоторые из спасенных сокровищ: письма мистика начала XIX века — раввина Элияху Гутмахера («Единственного немецкого знатока хасидизма»), рукописи ранних пьес на идише, написанных отцом еврейского театра Авромом Гольдфаденом, тексты Ш.-Я. Абрамовича, отца литературы на идише, десять пинкасов (актовых книг), в том числе синагоги Виленского Гаона, редкие книги на иврите, опубликованные в XVI веке в Венеции, Кремоне, Кракове и Люблине; скульптуры Марка Антокольского и архив Виленского гетто, включавший административные документы, плакаты, дневники и фотографии[321].

В брошюре не была упомянута одна из важнейших находок комиссии: рукописный дневник Теодора Герцля 1880-х годов. В СССР не стоило хвастаться тем, что в руках у вас находится дневник одного из основателей политического сионизма. Ленин раскритиковал сионизм, и с 1920-х годов он находился в СССР под запретом[322].

Однако, как оказалось, отсутствие в брошюре Герцля ничего не меняло. Брошюра не увидела света. Цензурный комитет передал текст на утверждение в ЦК КПСС, а тот его так и не одобрил.

Сразу после отъезда Суцкевера начались распри между Шмерке и Ковнером. Шмерке очень не нравилось, что Ковнер официально возглавляет комиссию, тогда как он, человек, рисковавший жизнью ради контрабанды книг, первым доставший эти книги из тайников, находится у него в подчинении. Кроме того, Шмерке возмущали длительные отлучки Ковнера из музея, а тот отвлекался на другие дела: восстанавливал молодежное движение «Ха-шомер ха-цаир» («Юный страж»), организовывал акты отмщения пособникам нацистов, планировал нелегальный отъезд в Палестину. И это называется директор музея?

Взаимную неприязнь подпитывали и идеологические факторы: Шмерке был коммунистом и осенью 1944 года все еще непререкаемо верил в советскую систему. Ковнер — социалистом-сионистом, для которого был неприемлем проект восстановления еврейской жизни в Вильне, в СССР, да и вообще где бы то ни было в Европе. Кроме того, Шмерке завидовал выдержанно-авторитетной позе Ковнера и… его успеху у женщин[323].

При этом работа по возвращению ценностей продолжалась, и в октябре Шмерке сделал фундаментальное открытие: обнаружил в бункере на Шавельской улице дневник Германа Крука, написанный в гетто (Суцкевер еще в августе отыскал несколько десятков страниц и забрал их в Москву, Шмерке же нашел несколько сотен). Библиотекарь Крук спрятал три экземпляра своей летописи в разных частях города, но из мясорубки войны невредимой вышел только экземпляр, хранившийся в бункере.