Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Машинописная копия была полностью разрозненна. Крук положил ее в металлическую канистру и закрыл, однако те, кто жил в бункере после ликвидации гетто, вскрыли канистру в поисках ценностей. Страницы дневника были раскиданы по всему бункеру, смяты, порваны, перемешаны со всевозможными бумагами. На то, чтобы их собрать и сложить по порядку, ушло много недель[324].

Еще бо́льшим чудом стала другая находка — записные книжки Крука из лагеря Клоога в Эстонии. Крук закопал их в канавке в Лагеди в присутствии шестерых свидетелей накануне дня, когда его вместе еще с четырьмястами узниками расстреляли. Одному из этих свидетелей, Нисану Анолику, удалось спастись. Он вернулся в Лагеди после его освобождения, откопал записные книжки и передал в Еврейский музей.

Мечта Крука о том, что записки его сохранятся для будущих поколений, сбылась[325].

В результате дневник оказался в ИВО в Нью-Йорке, где оригинальный текст на идише опубликовали с подробными комментариями и указателем, равно как и с пространным предисловием, в котором брат Крука Пинхас излагал его биографию. Когда дневник Крука появился в английском переводе, историки назвали его «одним из шедевров военной мемуаристики» и «архивом Рингельблюма о Виленском гетто» в одном лице, а также одновременно и «литературным шедевром». Главный историк Холокоста, Иегуда Бауэр из Еврейского университета в Иерусалиме, назвал дневник «одним из важнейших документов этой трагической эпохи». Именно Шмерке и Суцкевер сделали так, что слова убитого руководителя «бумажной бригады» дошли до потомков[326].

Пока Шмерке радовался своему открытию, разразился экзистенциальный кризис. В конце октября 1944 года московский Комитет по кадровой политике отказал Комиссии по сбору и обработке документов еврейской культуры в финансировании и распорядился комиссию распустить. Последствия дали о себе знать почти сразу. Все льготы, полагавшиеся сотрудникам — продовольственные карточки и освобождение от воинской обязанности, — были отозваны, а пропуска аннулированы.

Ковнер и Шмерке, несмотря на взаимную неприязнь, объединили усилия в деле спасения комиссии — или, как они это по-прежнему называли, музея — от истребления. Ковнер пошел прямо к Юозасу Жюгжде, наркому просвещения, и не стал выбирать слова: решение Москвы — прямой результат нежелания литовских властей оказать поддержку еврейскому музею. Он предупредил Жюгжду, что, когда об этом решении станет известно за пределами СССР, оно будет воспринято как антисемитские действия литовского правительства.

Ковнер написал Суцкеверу письмо с настоятельной просьбой: попросить Еврейский антифашистский комитет вмешаться; помощь должен оказать Илья Эренбург; необходимо встретиться с высшим руководством Литвы — Снечкусом, Юстасом Палецкисом и другими, которые, по сведениям, находились в Москве. «Нужно потребовать, чтобы они сохранили этот центр еврейской культуры, а не содействовали уничтожению того, что не смогли уничтожить немцы»[327].

Ковнер тем временем решил пойти ва-банк. В докладной записке властям он требует преобразования комиссии в Институт еврейской культуры Литовской академии наук. Подобное учреждение существует в советском Киеве, а до войны существовало в Минске — так чем Вильнюс хуже? Ковнер затребовал для института штат из двадцати сотрудников[328].

Ковнер трижды встречался с Жюгждой, но нарком с каждой встречей проявлял все больше суровости. Он был решительно против возрождения музея в любой форме — комиссии, музея или института. Документы надлежит передать в литовские архивы, книги — в государственную библиотеку, произведения искусства — в национальный музей, а научные материалы — в Академию наук. Ковнер очень красноречиво описал позицию Жюгжды — и это особенно показательно звучит в устах человека, выжившего в гетто: «Он хочет превратить нас в пепел»[329].

Ковнер и Шмерке полагали, что в роспуске комиссии, равно как и в запрете на публикации на идише и в затруднении работы еврейской школы, повинны литовские власти. Они не знали, что на литовское руководство оказывали сильное давление из Москвы, вынуждая его предпринимать не только эти, но и другие шаги. Обстановку нагнетал специальный представитель Сталина в Вильнюсе Михаил Андреевич Суслов, глава Литовского бюро ЦК ВКП(б).

Суслов, совершенно бездушный и бесчеловечный советский чиновник, был ярым противником существования в Литве, да и вообще во всей европейской части СССР, каких-либо еврейских институций. По его мнению, евреи должны были либо ассимилироваться, либо уехать в Биробиджан — крошечную в масштабах страны Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке СССР, возле китайской границы. В Биробиджане, где проживало 10 тысяч из 2,2 миллиона советских евреев, идиш являлся официальным языком. Суслов настаивал на том, что в других местах еврейская культурная деятельность должна трактоваться как «национализм» — в советском лексиконе слово это считалось ругательным.