Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

В отчаянии он решил в марте 1945 года съездить в Москву. Если начальство отправит в Вильнюс однозначные инструкции не чинить ему препятствий, их и не станут чинить. Шмерке провел в столице три недели, это был его первый визит туда. При иных обстоятельствах его порадовала бы возможность совершить паломничество в коммунистическую столицу. Место радости заняли ярость и раздражение. Он много часов провел с Суцкевером, обсуждая различные планы действий. Благодаря усилиям И. Г. Эренбурга, ему удалось добиться встречи с заведующей сектором национальной художественной литературы управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) товарищем Арфо Арфетисовной Петросян.

Петросян проявила понимание. Выслушивая многочисленные жалобы, она и сама все сильнее сердилась. «Это совершенно недопустимо! И что говорит товарищ Суслов? Его направили в Литву руководить работой на месте. Я напишу Суслову, что это важный политический вопрос, что он должен вас принять. Полагаю, все будет исправлено, если только… — Она призадумалась и неуверенно добавила: — Если только литовских евреев не придется принести в жертву борьбе за наше общее дело»[362].

Последние слова товарища Петросян окончательно обескуражили Шмерке: может, литовских евреев и придется принести в жертву борьбе за общее дело. Тем не менее он все еще цеплялся за надежду, что ЦК даст М. А. Суслову указания поддержать и музей, и еврейскую культуру.

С поезда он прямиком отправился в музей и застал сотрудников в страшном расстройстве. «Союзутиль» решил, что не может больше ждать, пока музей заберет оставшиеся тонны бумаг, лежавшие у него во дворе (в музейном дворе попросту не было места, не было и транспорта для перевозки многотонного груза). В отсутствие Шмерке «Союзутиль» очистил свой двор и отправил груды материалов — около тридцати тонн — в железнодорожное депо для транспортировки на бумажный комбинат в Ивановской области. Погрузка в вагоны могла начаться в любой момент.

Шмерке бросился на станцию и нашел материалы, упакованные в круглые тюки размером с тюки сена, уже готовыми к отправке. Он начал выхватывать из них, что получится — сценарий пьесы на идише, книгу из библиотеки Хайкла Лунского, автобиографию с молодежного конкурса автобиографий, который проводил ИВО. Потом помчался из одной конторы в другую, чтобы задержать отправку. Он воззвал к начальнику вокзала не грузить бумаги, но тот заявил, что у Шмерке нет никаких полномочий. «Макулатура» не его, она принадлежит «Союзутилю». Поскольку время было на вес золота, Шмерке обратился к самому высокопоставленному литовскому чиновнику, какого знал, к Генрику Зиману, хотя тот всегда прохладно относился к еврейским делам. Зиман сделал самое минимальное: отправил в депо инспектора, тот составил рапорт. Однако инспектор не распорядился об отмене отправки. Утром Шмерке снова позвонил Зиману, однако член литовского ЦК рявкнул, чтобы тот не мешал ему работать, и бросил трубку. Когда чуть позже Шмерке пришел в депо, бумажных тюков там уже не было.

Шмерке тут же отправил три письма в Москву: в Еврейский антифашистский комитет, Илье Эренбургу и Суцкеверу, умоляя остановить отгрузку. «Свяжитесь с бумажным комбинатом в Александрове, в Ивановской области, или с центральным отделением “Союзутиля” в Москве: Большая Черкасская, 6, директор — Вайнер. Я уверен, что ваше незамедлительное вмешательство позволит спасти сокровища от уничтожения», — писал он в Антифашистский комитет. С Эренбургом он говорил откровеннее. История с отправкой бумаг ярко демонстрировала отношение литовских властей к музею: «Я так и не дождался от Наркомпроса моральной или материальной поддержки музея, и в силу этих моральных и материальных причин многие сокровища еврейской культуры уничтожены, истреблены, утрачены»[363].

Пока Шмерке дожидался новостей из Москвы, его вызвал начальник литовского комитета по цензуре и укорил за нарушение субординации. Если возникла проблема, товарищ Качергинский прежде всего должен был прийти в комитет, который распоряжается всеми печатными материалами, поведал ему начальник. А вместо этого он через его голову обратился напрямую в Москву. Когда Шмерке попросил начальника телеграфировать своему начальству и остановить отправку, тот сказал, что уже поздно. Бумаги уничтожены.

Услышав эти слова, Шмерке сел и стиснул голову руками. Лишился дара речи. И подумал: «Все уничтожено, будто отправлено в крематорий»[364].

Тот факт, что советские официальные лица обрекли на уничтожение тонны еврейских культурных ценностей, стал для Шмерке страшным ударом. Тут до него дошло: Советы продолжают дело немцев. Михаил Суслов ничем не лучше Иоганнеса Поля.

Относительно других сторон еврейской общинной жизни поступали столь же неутешительные новости. Концерты на идише в театре «Лютня», которые организовал Шмерке, были приостановлены администрацией. Еврейская школа получила уведомление Наркомпроса, что обучение там будет проводиться только до четвертого класса. После этого учеников будут переводить в русские или литовские школы[365].