Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Первый послевоенный выпуск «ИВО блетер» Вайнрайх посвятил памяти погибших ученых, сотрудников, замлеров (собирателей), аспирантов и меценатов ИВО. Шестнадцатистраничная мемориальная статья носила название «Ицкор» — так в иудаизме называется поминальная молитва. «Помимо скорби об истреблении нашего народа, ИВО скорбит и о собственных утратах. Восточноевропейской еврейской общины, ради которой ИВО и создавался, более почти не существует. Погибли почти все многотысячные корреспонденты ИВО из сотен городов и местечек, а они были основанием структуры ИВО. Погибли почти все люди, создававшие ИВО своим ежедневным трудом, преданные ему душой и телом». В «Ицкор» с несказанной любовью и болью были включены краткие биографии 37 сотрудников.

«Зелиг Калманович. Это имя надлежит поместить в начале списка мучеников ИВО, загубленных немцами. С 1929 года, когда он вернулся в Вильну после пятнадцати бурных лет, Калманович оставался членом исполнительного комитета ИВО. В 1931-м, когда был создан “ИВО блетер”, он стал главным редактором. Однако из перечисления его должностей невозможно составить представление о его светоносной личности. Нужно было лично знать этого человека, который в шестидесятилетнем возрасте сохранил и энергичность, и скромность молодости. Его эрудиция в вопросах прошлого и настоящего евреев, в том, что касается иврита и идиша, была столь же необъятна, как и его общие познания. <…> Если вы ему нравились, вы могли прислониться к нему, точно к дубу. А ему нравились все, в ком он усматривал правдивость и честность. Таковы были его отличительные свойства. <…> Его отличала безграничная любовь не только к еврейскому народу, но и к отдельным евреям. Он продемонстрировал это на последнем этапе своей жизни, в лагере смерти в Эстонии, откуда они с женой Ривой так и не вернулись. Там он любовно и заботливо ухаживал за больным человеком, который еще несколько лет назад был его недругом. Мир существует благодаря таким выдающимся людям, как Зелиг Калманович».

«Марк Идельсон. Инженер по специальности, преподаватель техникума ОРТа в Вильне, свое свободное время посвящал ИВО. С момента рождения нашего института до момента гибели нашей Вильны трудился в архивах, не получая ни гроша за свой труд».

«Ума (Фрума) Олькеницкая. Родом из состоятельной семьи, где больше говорили на русском, чем на идише. Однако именно она создала при ИВО музей театра на идише. Она была художницей, но не смогла осуществить мечтаний юности. Вместо этого она с присущим ей тонким художественным вкусом развешивала картины и фотографии по стенам, писала вывески для здания ИВО, оформляла титульные листы для его публикаций».

«Меир Бернштейн. Он был в ИВО бухгалтером. Но кроме того, он всей душой любил и поддерживал все городские организации, связанные с идишем. Реб Меир, как его называли, первым жертвовал на общинные нужды, хотя сам жил очень скромно».

«Хана Гричанская. Она была молчаливым библиотекарем. Когда в ИВО открыли читальный зал, работала на стойке выдачи. Однако ей тяжеловато было общаться с людьми, приходившими за книгами. Она чувствовала себя уютнее за составлением каталожных карточек».

«Бер Шлосберг. ИВО был всей его жизнью. Для него таскать ящики было трудом столь же священным, как вычитывать гранки или переводить. Если его просили что-то написать, он подходил к делу подобно писцу Торы, которому перед такой работой необходимо совершить ритуальное омовение. Самой приметной его чертой была несравненная старательность. В науке он делал лишь первые шаги. Немцы убили его вместе с женой и маленьким ребенком»[349].

Список получился очень длинный.

Ощущение невосполнимых утрат усугублялось новостями о том, что здание на Вивульского, 18, — святилище современной культуры на идише — превратилось в руины. Лейзер Ран, горячий любитель Вильны, которому удалось пережить войну, прислал в Нью-Йорк конверт с мешочком пепла из городских руин. Сопроводительное письмо начинается так: «20 ноября 1945 года я начал шиву по тому, что было Институтом изучения идиша в Вильне». Пепел положили в витрину у входа в здание на 123-й улице[350].

Осознание того, что виленского ИВО более не существует, лишь добавило Вайнрайху решимости вызволить остатки собрания института, где бы они ни находились.

Помимо мучительной боли и непреклонной решимости, Вайнрайх испытывал и еще одно чувство: неутихающую ярость в адрес Германии, страны, где он жил и учился с 1919 по 1923 год, культурой которой восхищался. Он когда-то считал немецкую Wissenschaft (науку) образцовой и хотел через создание ИВО — академии на идише — привить ее методологию и в еврейской среде. Однако Wissenschaft его предала. Она предала основополагающие человеческие ценности и превратилась в пособницу убийц. Сотни ученых поставили свои знания на службу нацизму, и немецкое научное сообщество приняло активное участие в очернении и дегуманизации евреев. Перед Вайнрайхом встали глубинные экзистенциальные вопросы. Как такое могло произойти? Или он переоценивал значение науки для общества?