Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Суцкевер уехал в Польшу в мае 1946 года. Как именно ему удалось переправить материалы через советско-польскую границу, непонятно. В письмах к Максу Вайнрайху он лишь отмечает, что операция была сопряжена со «множеством трудностей и опасностью для жизни». Шмерке также не стал раскрывать подробностей, видимо, чтобы не подвести людей, все еще остававшихся в советском Вильнюсе. В мемуарах о жизни в СССР Шмерке лаконично пишет: «Придет время, когда эта глава истории еврейского героизма и самопожертвования будет написана со всеми подробностями»[379]. Время так и не пришло. Нам остается лишь строить догадки.

Весьма вероятно, что с переправкой книг и документов через польскую границу помогла «Бриха» («Побег») — подпольная сионистская организация, занимавшаяся переправкой евреев через Европу в Палестину. В одном-двух чемоданах такой объем материалов явно было не увезти[380]. «Бриха» осуществляла нелегальные железнодорожные перевозки по всей Европе, перемещала евреев из страны в страну, сажала их на незарегистрированные суда, направлявшиеся в Палестину. В СССР центром ее деятельности была Вильна, а руководили ею два члена «Ха-шомер ха-цаир» Шмуэль Яффе и Яков Янаи. За первую половину 1946 года им удалось незаконно вывезти из СССР 450 советских граждан. Им помогал бывший офицер-партизан, белорус, работавший советским представителем в комиссии по репатриации в Барановичах, у советско-польской границы. По всей вероятности, чемоданы Суцкевера, набитые книгами и документами, пересекли границу именно на пропускном пункте в Барановичах[381].

Глава двадцать втораяВыбор Рахелы

История Рахелы Крыньской после роспуска «бумажной бригады» представляла собой череду кошмаров. На момент ликвидации гетто в сентябре 1943 года ее уже вывезли в лагерь Кайзервальд под Ригой, где обрили голову, обработали дезинфицирующим веществом и выдали лагерную форму. Она грузила бревна и рыла ямы на страшном холоде. Тех, кто не мог работать в полную силу, расстреливали на задворках лагеря, но Рахела, в силу природного трудолюбия, выжила.

Из Кайзервальда немцы перевели ее в лагерь Штутгоф под Данцигом, там она провела год с лишним. Рахела оказалась одной из немногих счастливчиков, кто не умер в Штутгофе от тифа и не погиб в газовой камере. Изначально Штутгоф создавался как трудовой лагерь, но в 1944 году его стали использовать как лагерь смерти — Освенцим уже не справлялся. Немцы партиями присылали в Штутгоф евреев из Венгрии, их отправляли прямиком в газовые камеры. Каждый вечер Рахела видела, как над крематорием поднимается дым, и гадала, когда настанет ее очередь. Когда подошла Красная армия, нацисты закрыли лагерь, а оставшихся узников отправили «маршем смерти» к балтийскому побережью в сильную зимнюю стужу. Отставших и ослабевших пристреливали без предупреждения. Однако Рахела выжила. 12 марта 1945 года ее освободили советские бойцы.

Окрепнув, она двинулась на восток, из Германии в Польшу, в Лодзь, куда в основном и собирались уцелевшие польские евреи[382]. Из Лодзи Рахела связалась со своей бывшей няней Виксей Родзиевич — та по-прежнему жила в советском Вильнюсе — и выяснила, что дочь Сара, которую она три с половиной года назад оставила у Викси на руках, жива и здорова. Как мать, Рахела радовалась, но ее терзало чувство вины за то, что она бросила своего ребенка. Внутренними муками она делилась в письмах со Шмерке и Суцкевером: Викся по-матерински заботилась о Саре все годы войны, и «мало справедливого в том, что я выжила». Рахела была опустошена, угнетена и растеряна. Жизнь в лагерях, писала она, была непрерывным адом. «Я сотни раз пережила собственную смерть, однако выжила — чтобы дожидаться еще худшего».

Рахела писала, что после освобождения не может вновь научиться радоваться. «Мне просто не поймать ритм этой новой жизни. Я думала, что все будет иначе, что совесть не чужда и чуду» (это цитата из написанного в гетто стихотворения Суцкевера «Молитва к чуду»). «Я так соскучилась по красоте. Так мало у меня ее было в последние два года». Она с теплотой и даже с ностальгией вспоминала, как Суцкевер устраивал чтения стихов на идише в здании ИВО, находившемся в руках ОШР. Собственно, единственной радостью, какую она обрела в новой жизни, было чтение стихов[383].

Рахела не знала, как дальше распорядиться своей судьбой. Из-за смятения и угнетения она несколько месяцев после освобождения не потрудилась написать братьям и сестре в Америку. Ей это не казалось важным. О том, что она выжила, ее американских родственников известил Суцкевер[384].

Рахела, впрочем, попросила Виксю «репатриироваться» в Польшу с Сарой, которую теперь называли Иреной. Она хотела воссоединиться с дочерью, с которой рассталась, когда той был год и десять месяцев, — теперь девочке исполнилось шесть лет, и она совсем не помнила мать. Рахела призналась Суцкеверу: «Возможно, воссоединение с дочерью мне поможет. Я-то ей точно не помогу, а она мне — да». Суцкевер ответил ей из Москвы: