Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Рахела, я чувствую (мне казалось, что я ничего уже не могу чувствовать), как сердце твое сжимается от боли. Однако мне кажется, что к жизни нужно относиться проще. <…> Нужно принимать действительность такой, какая она есть. Нужно открыть химическую формулу превращения горя в радость. Иначе жить невозможно. <…> Считаю, что нельзя сдаваться. Самолет, который прилетел забрать меня из леса и перебросить через линию фронта в Москву, сгорел дотла в небе, прямо у меня на глазах. Я ждал и ждал прибытия следующего самолета.

Если ты утратила веру в человечество, все равно мир за пределами человечества так прекрасен! Никто на земле не способен отнять у меня эту вечную красоту[385].

Шмерке также убеждал Рахелу отбросить печальные мысли. В июле 1945 года он пишет ей из Вильнюса: «Очень хочу, чтобы ты выбралась из прошлого и по возможности о нем забыла. Хочу, чтобы ты была хотя бы такой же, как в той твоей комнатушке в ИВО: человеком, который все понимает без вопросов, душевным человеком и настоящим другом. Сумма этих вещей больше, чем все они по отдельности. Увидишь: все гораздо лучше, чем тебе кажется»

Ниже Шмерке исподволь намекает, что им с Рахелой стоит подумать о браке. Он попросил ее прислать ему официальное приглашение, чтобы он мог эмигрировать в Польшу, и обозначить его там как своего мужа. Это облегчило бы ему выезд. А будет ли слово «муж» вымыслом для чиновников или реальностью, он предоставляет решать ей. Шмерке не скрывал от Рахелы, что в Вильне у него есть подруга, однако писал, что не любит ее и готов с ней расстаться. Он хотел быть с Рахелой. «Я верю, что если мы будем вместе, тебе полегчает».

В какой-то момент в письме возникает романтический тон: «Хочу тебя видеть, говорить с тобой, молчать, быть вместе. Мне стыдно много говорить и многое произносить, стыдно даже писать — потому что мне кажется, что ты на меня смотришь, и я вынужден опускать глаза. <…> Надеюсь, что ты меня дождешься и никуда пока дальше не двинешься. Но если так нужно — всему конец. Тогда мне удастся тебя догнать лишь в воспоминаниях»[386].

Рахела не прислала приглашения, где Шмерке был бы назван ее мужем. Она не давала обещаний и ни на что не подписывалась. В одном из писем к Суцкеверу она признаётся, что и вообразить себе не может повторного замужества: «Мне смешно, когда люди говорят о любви. Я сама ничего не чувствую».

Прибыв в Лодзь, Шмерке первым делом разыскал Рахелу. Оказалось, что она живет в одной квартире с дочерью, няней, невесткой и близкой подругой. Рахела была занята сложным делом: восстанавливала свою жизнь и отношения с дочерью, которая няню звала мамой, а ее — тетей.

Любовь Шмерке и Рахелы тут же вспыхнула вновь. Для Рахелы воссоединение со Шмерке стало первой незамутненной радостью — ведь воссоединение с дочерью было омрачено чувством вины и смятения. И у Рахелы, и у Шмерке были в Лодзи другие романтические связи — их эротическая энергия вновь с силой вырвалась на свободу (один свидетель пишет, что Шмерке «перелетал от женщины к женщине, как пчела с цветка на цветок»). Однако их любовь и взаимопонимание были необычайно глубоки. Среди прибывших в Лодзь возникло единое мнение, что «бард женится на учительнице».

Для Рахелы, однако, их любовная связь создала новые трудности. Ей непросто было лавировать между собственными возродившимися желаниями и заботой о благополучии дочери. Одному из поклонников она пишет: «Вот я сижу на диване, Шмерке вовсю целует мне глаза, на все это смотрит маленькая Сара, а я думаю о тебе». Близкие друзья предупреждали, что если она и дальше будет предаваться страстным чувствам на глазах у ребенка, она потеряет дочь.

Кроме того, у Рахелы возникли разногласия с няней Виксей: та считала, что лучше знает, что хорошо для девочки, и с большим трудом отказывалась от своей роли матери[387].

Помимо прочего, на Рахелу время от времени накатывала депрессия. Она писала Суцкеверу в Москву:

Я притворяюсь живой. Хожу в кино, театр, кафе. Но часто смотрю на себя со стороны и вижу узницу № 95246 — мой номер в Штутгофском регистре. В регистр также было внесено, сколько у каждого из нас золотых зубов: чтобы знать заранее, у каких трупов выдергивать зубы. Я слушаю музыку, «спутник» мне что-то говорит, а я даже не слышу его слов, перед глазами другие образы. Хочется закричать. <…> По утрам мне лень просыпаться и начинать жить. Однако я старательно притворяюсь, и, наверное, никто не верит, что я лишь прикидываюсь живой[388].

В одном Рахела была права. Отношения с дочерью очень ей помогли, и они постепенно сблизились. Через несколько месяцев жизни с дочерью она пишет Суцкеверу: «Мы с малышкой стали добрыми друзьями. Я опять ее мама»[389]. Была одна проблема: шестилетней Саре не нравился Шмерке, «косоглазый коротышка», который часто приходил к ним домой. Она жаловалась маме: «Он тебе поет песни, а мне нет. И я через год его перерасту».