Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Главной достопримечательностью клойза Гаона была табличка у южной стены: она обозначала место, где рабби Элияху сидел и изучал Тору на протяжении сорока лет. Над табличкой висела неугасимая лампада — такую обычно вешают над киотом. В этой синагоге неугасимых лампад было две, одна — над киотом, другая — над «местом Гаона» у правой стены. Под табличкой стена выпячивается наружу, образуя своего рода прямоугольную кафедру: она скрывает место, где рабби Элияху изучал священные тексты. Выступ не только служит памятником, но и препятствует тому, чтобы кто-то еще сел на место рабби Элияху[23].

В 1918 году местный историк отмечал: «Клойз Гаона вызывает страх и благоговение. Когда входишь и видишь седобородых талмудистов, кажется, что дух Гаона все еще витает в воздухе». Путеводитель добавлял: «Клойз Гаона — корона и жемчужина Литовского Иерусалима»[24]

.

Рабби Элияху воплощал в себе этос общины: книга — высшая ценность еврейской жизни. Когда европейские евреи воображали Литовский Иерусалим, им виделись не синагога, статуя или мемориал. Они видели большой том Талмуда ин-фолио, где внизу титульного листа крупными четкими буквами напечатано: «Вильна». Писавший на идише Шолем Аш вспоминал, что в детстве, начав изучать Талмуд, он был совершенно уверен, что древнейший magnum opus иудаизма не только отпечатан в Вильне, но и написан там же.

К этому моменту экскурсии, после посещения собора, Большой синагоги и клойза Гаона, Шмерке, видимо, немного уставал от религиозных достопримечательностей. Сам-то он точно набожностью не отличался и в синагогу не ходил никогда — только показать ее гостям. Так что Шмерке явно радовался, что дальше они попадут в место, где он чувствует себя как дома, — в еврейскую публичную библиотеку.

Библиотека носила имя своего основателя Матитяху Страшуна, богатого дельца, ученого и библиофила, который завещал свое книжное собрание еврейской общине. В 1892 году оно было превращено в общественную библиотеку. В ней имелось пять инкунабул (книг, напечатанных до 1501 года), множество изданий XVI века из Венеции (она стала первым крупным центром еврейского книгопечатания) и иных раритетов. После смерти Страшуна среди виленской еврейской элиты пошла мода на завещание книг общине, и собрание библиотеки стремительно разрасталось.

Правление общины приняло решение выстроить здание библиотеки в историческом центре еврейской Вильны — в шулхойфе (дворе) при Большой синагоге. Выбор места был символичен: библиотека должна была стать интеллектуальным святилищем. Еще одним красноречивым жестом стало то, что правление постановило: библиотека будет открыта семь дней в неделю, даже в Субботу и еврейские праздники. (По внутренним библиотечным правилам в такие дни в читальном зале не разрешалось писать или делать заметки.) Чтение и учеба были неотъемлемыми частями жизни, в такой деятельности не должно быть выходных.

К 1930-м годам собрание достигло 40 тысяч томов.

Библиотека Страшуна была главным центром притяжения виленских еврейских интеллектуалов. Там постоянно стояла очередь из тех, кто дожидался, пока освободится одно из сотни мест у длинных прямоугольных столов. По вечерам читатели помоложе устраивались на подоконниках или прислонялись к стенам. Именно в библиотеке встречались друг с другом старое и новое в еврейской жизни: бородатые раввины и безбожники-пионеры в синих или красных галстуках.

После работы Шмерке часто проводил вечера в библиотеке за чтением мировой и идишской литературы. К сорок пятой годовщине существования библиотеки он написал статью «Прах, который освежает»[25].

Почти такой же известностью, что и сама библиотека, пользовался библиотекарь Хайкл Лунский: одновременно и библиограф, и дежурный за стойкой выдачи книг, и директор по закупкам, и хранитель, и завхоз. Бородатый Лунский был бессменным символом еврейской Вильны, умевшим объединить вокруг себя разнородную общину. Был он человеком религиозным, уходил с рабочего места на полуденную молитву в Большой синагоге, но при этом горячо любил современную литературу на иврите и идише, а с каждым поэтом-посетителем обращался как с ВИП-персоной. Лунский был убежденным сионистом, мечтал когда-нибудь работать в библиотеке в Иерусалиме, при этом водил дружбу в кругах социалистов. В 1900 году он собирал для фондов библиотеки нелегальные революционные памфлеты, например бундовскую брошюру «Долой самодержавие!», и прятал их в недрах библиотечных фондов. Когда царская полиция выяснила, что в библиотеке хранится подрывная литература, ей пригрозили закрытием.

Лунский не получил специального образования: до конца 1920-х годов в библиотеке не было даже каталога, однако этот недостаток с лихвой восполнялся его эрудицией и душевным отношением как к книгам, так и к читателям. «Он знал наизусть названия каждой книги в библиотеке, ее место на полке, как помнят домашние адреса близких друзей», — вспоминал один из читателей. Лунского любили и называли «стражем Литовского Иерусалима»[26].