Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Когда буря стихла и Суслов отвлекся на более насущные проблемы, литовское руководство придумало хитрый ход, чтобы протащить идею музея мимо серого московского кардинала. 9 ноября Совет народных комиссаров Литовской СССР издал приказ об открытии 34 музеев. Под восемнадцатым номером в нем был закопан Вильнюсский еврейский музей[333]. На деле остальные 33 музея открылись только на бумаге. Там не было ни штата, ни помещений, не велось деятельности. Документ был декларацией о намерениях, уловкой, дававшей Еврейскому музею официальный статус[334].

Шмерке и Ковнер возрадовались. Шмерке, член партии, был назначен директором и написал Суцкеверу в Москву, что он придержит директорское местечко до его возвращения. В штате также было двое хранителей (Авром Айзен и Шмуэль Амарант), художник-график (Ковнер), секретарь (Нойме Маркелес), бухгалтер по фамилии Рубинштейн и двое технических работников (Каплан и Витка Кемпнер)[335].

По разумению Шмерке, название «Еврейский музей» было голой вывеской. Он не собирался следовать нормам и практикам музейной работы. Лишь крошечную часть коллекции составляли произведения искусства, монтировать экспозицию музейщики не собирались. Амарант и Айзен на деле не являлись хранителями, а Ковнер – художником. Еврейский музей представлял собой библиотеку, архив и, возможно в будущем, – научно-исследовательский центр. Самое главное – он был памятником погибшему Литовскому Иерусалиму.

Шмерке надеялся, что музей с его штатным расписанием в восемь человек станет временным пристанищем, а потом власти санкционируют создание института еврейской культуры. «Надеюсь, что нас уравняют с другими», – писал он Суцкеверу. Этой мечте Шмерке тоже не суждено было сбыться[336].

Несмотря на новый официальный статус, повседневная работа была нелегкой и нервной. Не было выделено средств на транспорт и ремонт здания. Шмерке писал Суцкеверу: «Ты пойми, дорогой Абраша. Чтобы получить три метра стекла [вставить в окна], я должен его запросить двадцать раз. И ходить должен только лично я. Если пойдет кто другой, ничего не добьется»[337].

Месяцы с июля по ноябрь 1944 года стали войной на нервное выгорание между виленским несгибаемым упрямством («если ты этого захочешь, ты станешь гаоном») и злокозненной инертностью советской бюрократической машины. Однако в ноябре 1944 года виленцы победили. Еврейский музей стал реальностью.

Глава девятнадцатаяСлезы в Нью-Йорке

Максу Вайнрайху выпала и большая удача, и тяжкое бремя: он оказался единственным из руководства виленского ИВО, на чью долю не досталось ужасов войны. 1 сентября 1939 года он был в пути на конференцию по языкознанию в Дании и на несколько недель застрял в Копенгагене. Когда 18 сентября Советы арестовали его близкого друга и коллегу по ИВО Залмана Рейзена, Вайнрайх решил не возвращаться домой. Про Рейзена больше никто не слышал. Он погиб в советских застенках.

С началом войны в Европе временным центром ИВО стал его филиал в Америке, и первое, что он осуществил, это организовал эмиграцию Вайнрайха в США. Ученый прибыл в Нью-Йорк 18 марта 1940 года, занял пост директора ИВО и приступил к его восстановлению.

Как это ни невероятно звучит, ему удалось выстроить работу почти так же, как и в Вильне: научную деятельность института Вайнрайх распределил по тем же четырем секциям (исторической, филологической, психолого-педагогической и секции экономической статистики); восстановил аспирантуру, стал главным редактором институтского журнала «ИВО блетер». Том 14-й вышел в Вильне в 1939 году, а том 15-й – в Нью-Йорке в 1940-м. Последовательность не прервалась ни на миг[338].

Вайнрайх делал свое дело – развивал деятельность института на американской почве, но при этом не мог ни на миг отрешиться от разворачивавшейся в Европе катастрофы. Пленарная лекция на ежегодной конференции ИВО в январе 1942 года носила название «Как живут в гетто польские евреи?» С ней выступил Шлойме Мендельсон, бундист, педагог, член совета директоров ИВО, бежавший из Польши через Вильну в 1940 году[339].

14 февраля 1943 года состоялось торжественное открытие нового здания ИВО по адресу 123-я Западная улица, 535, – современная трехэтажная постройка рядом с Колумбийским университетом, сразу за зданием Американской еврейской теологической семинарии. Это открытие обозначило вхождение ИВО в магистральное русло американской научной жизни. Здание на 123-й улице заняло место здания на Вивульского по крайней мере на данный момент, а то и навсегда.