Когда я был настоящим

   Так было со всем. Со всем, с каждым движением - всему мне приходилось учиться. Мне приходилось сперва вникать в то, как они совершаются, разбивать их на мельчайшие составные части, а потом выполнять. Взять, к примеру, ходьбу - это очень сложно. Один-единственный шаг вперед включает в себя семьдесят пять маневров, и у каждого маневра своя команда. Мне пришлось научиться им всем, всем семидесяти пяти. И если вы думаете: ну и что такого; всем нам однажды приходится учиться ходить, просто тебе пришлось учиться этому дважды, - вы ошибаетесь. Глубоко ошибаетесь. Понимаете, тут вот что: при нормальном течении событий ходить не учишься, как учишься плаванию, французскому и теннису. Берешь и делаешь шаг, не думая о том, как ты его делаешь, - буквально на ходу. Мне же пришлось брать уроки ходьбы. Целых три недели физиотерапевт разрешал мне ходить только под его наблюдением, чтобы у меня не появились дурные привычки: неправильно держать голову, перемещать ногу прежде, чем согнуть колено, и мало ли какие еще. Он напоминал какого-то одержимого инструктора, вроде этих хореографов или тренеров по фигурному катанию из-за бывшего железного занавеса.

   - Носок вперед! Вперед, черт побери! Колено, колено! Выше поднимай! - кричал он и стучал кулаком по доске, по своим диаграммам.

   Каждое действие – сложная операция, система, и всему этому мне приходилось учиться. Я вникал в них, потом пытался их осуществить. Поначалу, в первые несколько месяцев, я все делал очень медленно.

   - Ты учишься, - говорил врач, - и к тому же мышцы у тебя пока еще пластмассовые.

   - Пластмассовые?

   - Пластмассовые. Твердые. В противоположность гибким. Пройдет время, станут гибкими – податливыми, расслабленными. Гибкие – это хорошо, пластмассовые – плохо.

   В конце концов я не только научился выполнять большинство действий, но и вышел на нужный уровень. Почти на нужный – на сто процентов прежнего уровня я так и не достиг. На девяносто – да, пожалуй. К апрелю я уже почти вышел на нужный уровень, на свои девяносто. Но о каждом совершаемом движении мне по-прежнему приходилось думать, приходилось вникать в него. «Не осмыслишь – не сделаешь», таково было пожизненное наследие аварии - вечно идти в обход.

   Спустя примерно неделю после выхода из больницы я пошел в кино со своим приятелем Грегом. Мы пошли в «Ритци» на «Злые улицы» с Робертом Де Ниро. Тут мне показались странными две вещи. Первая – когда смотришь на движущееся изображение. Как я уже упоминал, память вернулась ко мне в виде движущихся изображений, словно фильм, показываемый по частям, мыльная опера: где-то раз в неделю – одна серия длиной в пять лет. Это было не особенно увлекательно; по сути, это было довольно однообразно. Я лежал в постели и смотрел серии по мере их поступления. Контролировать происходящее я не мог. Это вполне могла бы оказаться другая история, другой набор действий и событий, как бывает, когда в результате путаницы получаешь из проявки не те отпускные фотографии. Я бы все равно не понял, не обратил бы внимания и принял бы их, как есть. Когда мы с Грегом смотрели «Злые улицы», я чувствовал себя не менее отстраненно и безразлично - не менее, но и не не более, хотя эти действия и события не имели ко мне никакого отношения.

   Что еще меня поразило, когда мы смотрели кино, так это то, насколько совершенен был Роберт Де Ниро. Все его движения, все жесты были совершенными, плавными. Закуривал ли он сигарету, открывал ли дверцу холодильника или просто шел по улице – казалось, будто он выполняет эту операцию идеально, живет ей, сливается с ней, пока не сделается ей, она - им, а промежуток не исчезнет. Я отметил это в беседе с Грегом по дороге обратно ко мне.

   - Но ведь герой – неудачник, - сказал Грег. – И остальным героям во всем только мешает.

   - Это неважно, - ответил я. – Он все делает естественно. Не искусственно, как я. Он - гибкий. Я - пластмассовый.

   - По-моему, пластмассовый-то как раз он - напечатали на пленке, и все. У тебя, правда, эта штука над глазом, но...

   - Я не об этом.

   Мне сделали небольшую пластическую операцию, чтобы убрать шрам над правым глазом.

   - Я о том, какой он легкий, подвижный. Вливается в свои движения, даже самые простейшие. Холодильники открывает, сигареты закуривает. Ему не надо о них думать, вникать в них первым делом. Ему не надо о них думать, потому что он с ними – одно целое. Идеальное. Настоящее. Мои движения все поддельные. Б/у.

   - Ты хочешь сказать, какой он крутой. Все кинозвезды крутые. Такими их кино делает.

   - Дело не в том, что ты крутой, - сказал я ему. - Дело в том, что ты существуешь. Де Ниро ничего не делал – просто существовал; я теперь так не могу.

   Грег остановился посереди тротуара и повернулся ко мне.