«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

Этот образ — гибели при обороне Москвы сотен курсантиков — с визуальным цитированием известного полотна выдающегося русского живописца Василия Васильевича Верещагина «Панихида» (1878) использует кинорежиссёр Никита Михалков в своей ленте «Цитадель» (2011), вызвавшей немало критики.

Смертны ль наши души? Ты, однако,с выводом, как лектор, не спеши.Там, на нарах третьего барака,он познал бессмертие души.Есть она! Как тело ни промерьте,как ни раздевайте догола…Разумом смирился он со смертью,но душа смириться не могла.

Такие строки курский поэт Николай Корнеев, тоже фронтовик, посвятил Константину Воробьёву.

Позже, когда, надо полагать, война хоть чуть-чуть «отпустила», Воробьёв написал и ряд повестей о своей детской деревенской жизни: «Сказание о моём ровеснике» (1963), «Почём в Ракитном радости» (1964), «Друг мой Момич» (1965). Действие первой повести (другое её название «Алексей, сын Алексея») происходит в 1920–1930-е в деревне, главные герои — дед Митрич и Алёшка-матросёнок — становятся свидетелями трагического слома крестьянской жизни. Последнюю из этих повестей Воробьёв задумывал как часть большого романа. Набор сборника, куда она была включена в издательстве «Советская Россия», был рассыпан. В Вильнюсе удалось в 1967 г. напечатать часть — под названием «Тётка Егориха». Полностью повесть «Друг мой Момич» была издана только после смерти писателя в одноименном сборнике в 1988 г. Сам Воробьёв считал её «выполнением своего гражданского долга, изобразив правду о гибели русской деревни». Но за эти повести автор получил репутацию «сентиментального натуралиста».

Сентиментальность, да, присутствовала в позднем Воробьёве. В частности, в лирической повести «Вот пришёл великан…» (1971), которую я прочёл десяток раз, с самого её появления в журнале, и потом в вильнюсской книге, которую мне пришлось «потерять» в литовской библиотеке, поскольку не хватило воли вернуть. «Книга о несчастливой любви, разрушенной обывательским ханжеством, противостоять которому оказывается не в силах героиня» — сказал критик.

Незавершённой осталась повесть Воробьёва «…И всему роду твоему» (1974): писатель скончался 2 марта 1975 г. Она, по словам жены писателя, задумывалась «как отчёт о прошлом и настоящем и раздумья о будущем».

Повести Воробьёва, объединённые общностью биографий и характеров героев, постепенно составили тот «роман», о котором автор сказал: «Я и в самом деле пишу роман. Сюжет его — просто жизнь, просто любовь и преданность русского человека земле своей, его доблесть, терпение и вера». Герои «лейтенантских» и «деревенских» повестей Воробьёва, а также его рассказов («Немец в валенках», 1966, «Уха без соли», 1968, и др.) после страшных испытаний через душевную боль приходили к катарсису.

Константин Воробьёв умер в Вильнюсе.

Уже потом стали выходить его весомые тома.

Можно понять, отчего его при жизни не очень-то привечали в столице. Воробьёв шагал не в ногу: он писал не о победах на фронтах, а о тяжких испытаниях войны, которые выпали на долю, скажем, человека пленного, помещённого в экстремальные условия, в «отрицательный жизненный опыт» (лагерный термин Варлама Шаламова). К тому же, Воробьёв не попадал ни в какие «обоймы»; как сказал бы другой фронтовик, поэт Александр Межиров, был отторгаем за то, что «не с этими был и не с теми».

Повести, по замечанию одного из критиков, «художественно восстанавливали „первичную действительность“ войны, её реальное обличье, увиденное в упор». Именно это «реальное обличье» войны вызвало полное неприятие повестей Воробьёва официальной критикой. Она воспринимала их как «искажение правды о войне». Писателя стали постоянно упрекать — «за настроение безысходности, бессмысленности жертв». В конце концов, результатом таких критических нападок стало молчание о творчестве Воробьёва.

Воробьёв, с его «лишним» героем, лагерным несгибаемым задохликом, жизнь которому на два шага реально продлевает один укус хлеба, подвергался разносной критике в органах печати. Друзьям он писал о пессимизме и отчаянии, которые посещали его после таких разгромов. А дружен был с курянином Евгением Носовым, красноярцем Виктором Астафьевым, москвичом Юрием Бондаревым и, несомненно, чувствовал свою близость к «деревенской прозе» и к писателям «окопной правды». Но жил-то Воробьёв в Вильнюсе, где не было адекватной русской литературной среды.

Писатель был перезахоронен в Курске в 1995 г., и тогда же ему была присуждена премия им. Сергия Радонежского.