Кока-гола компани

Завершают они свои посиделки, позвонив следователю Крауссу с берлицева мобильника НОКИА и сообщив ему номер «Перниллы». Берлиц считает необходимым вновь отправиться к своей травмированной супруге, которая лежит в центральной больнице и своими выразительными губами показывает, как ей себя жалко; ему не особенно-то охота, но, как уже было сказано, он считает это необходимым, как вообще брак вынуждает людей делать несчетное число разных вещей, которые им совсем не хочется делать. По пути туда он думает о слове, которое вытатуировали Монике на животе, и про себя признает, хотя он и не осознает всей совокупности обстоятельств, что немного он встречал людей, которые бы использовали слова духовность, духовно, духовный столь же часто, сколь его жена. «И какого черта она это делает?» думает он.

Производителю моющих средств Пердссону, со своей стороны, не к кому спешить домой, поскольку его третья жена умерла. Некого ему и пригласить к себе домой, отчасти потому, что его сын — спившийся алкоголик, с которым невозможно общаться, отчасти же потому, что единственный человек, которого он может считать настоящим другом, это Берлиц. Но Пердссон все же едет домой.

Вернувшись в больницу, Берлиц говорит Монике, которая, к его вящему раздражению, спит себе, когда он к ней поднимается — Берлиц спрашивает себя, сколько же раз ей собственно требуется выспаться, никогда, никогда, никогда к чертовой матери она не может до конца

выспаться — он говорит ей, что они с Пердссоном решили передать следователю Крауссу жизненно важную информацию — то есть информацию столь животрепещущую, что она позволит изобличить и Симпеля (как, рассказал он ей, зовут преступника), так и весь его грязный круг общения. Они завалят всю эту шоблу, это как пить дать. Моника слабо улыбается и говорит «спасибо тебе, дорогой». Затем она начинает пересказывать Берлицу, как она делает каждый раз, когда он отсутствует в больнице дольше четверти часа, свою последнюю беседу с главврачом отделения Янссоном, рослым светловолосым мужчиной лет под сорок, которого, по ее мнению (как уверен Берлиц), отличает высокая духовность.

Каждый божий раз она заводит все ту же осточертевшую ему песню о том, как успокаивающе действуют беседы с ним и как он подробно рассказал о процедурах, из которых состоит лечение лазером, что, естественно, очень беспокоит Монику, и как он сидел на краешке койки и держал ее руку в своей, стараясь ее успокоить. «Я даже не знаю, что бы я делала, если бы его здесь не было», говорит она, «удивительно хорошо ему удается возвращать меня к нормальной жизни из того ада, который я в последние дни пережила». «Отлично», отвечает Берлиц, закусывая конфетами, которые принесла Монике ее немощная старушка-мать. И переводит разговор на то, что интересует его, а именно на то, как погубить Симпеля. Он несколько раз повторяет, что она должна настроиться перед завтрашним днем, когда снимать с нее показания придет следователь Краусс, ей не нужно рассказывать ему ничего, кроме того что произошло, ей не нужно волноваться из-за прочих обстоятельств, нужно только подробно описать вечер, когда свершилось преступление, всё, от телефонного разговора до ужина, до собственно отравления, с остальным он просит ее позволить разобраться ему самому, то есть Берлицу. «Если ты покажешь ему вершину айсберга, то я уж завершу дело, захватив следователя Краусса с собой на глубину, чтобы он убедился, что за чудовище там затаилось», говорит Берлиц, глядя ей прямо в глаза. Моника вполне искренне кивает, и ее дрожащий рот так сильно раздражает Берлица, что он сидит и теребит обручальное кольцо. Всю первую половину дня Моника лежала и готовилась к даче показаний, и она, так же как и Берлиц, горит нетерпением, во всяком случае в отношении того, чтобы вывести Симпеля из игры; никогда она не чувствовала себя такой обманутой, такой использованной и выброшенной, до такой степени душевно и эмоционально изнасилованной, как когда Симпель осуществил с ней свою операцию ДУХОВНОСТЬ; по всем основным параметрам мнения ее и Берлица в этом деле совпадают, просто так получилось, что супруги Берлиц уже давно изучили весь репертуар выражений лица и жестов друг друга. Они физически не в состоянии видеть, как на что-либо реагирует другой. Можно предположить, что большинство браков со стажем выживают за счет мелких, только им присущих жестов, функционирующих в качестве своего рода контактной поверхности между двумя людьми; проблема Берлица и Моники Б. Лексов заключается в том, что нет у них такой контактной поверхности.