Коммунизм как Религия

В глазах Рассела цельность, своеобразный холизм коммунизма, от­сутствие в нем мировоззренческих лакун, обладание ответами на все вопросы, непримиримое отношение к любым (даже самым на первый взгляд добросовестным) оппонентам, готовность для достижения возвы­шенной цели применять насильственные средства, воинствующий ате­изм — признаки не научного (свободного), а религиозного (несвободного) отношения к миру. В своей брошюре он предпринял попытку расчленения коммунистической доктрины на составные части, объединенные, по его мнению, в единое целое произвольно. Так, материалистическая концеп­ция истории и философский материализм, считает он, — учения прин­ципиально разные. Если первая в качестве научной гипотезы поддает­ся верификации на конкретных примерах и обладает относительной истиной (которую коммунисты произвольно превращают в абсолютную), то философский материализм (убеждение в универсальной зависимос­ти психического измерения от физического) экспериментальной провер­ке не поддается в принципе и принимается на веру. Радикальный атеизм большевиков опирается прежде всего не на исторический, а на фило­софский материализм, т. е. является продуктом веры, явлением недока­зуемым и неопровержимым. Политическая практика, основанная на вере, особенно если последняя рядится в тогу научности, обречена на фанатизм и применение насилия, способные скомпрометировать вели­кую цель.

Рассел однозначно отказывает большевизму в статусе научной теории: «Социальный феномен большевизма следует рассматривать как некую ре­лигию, а не просто политическое движение. Возможны два разных, рав­но важных отношения к миру — религиозное и научное. Научное отноше­ние базируется на опыте и постепенности, строится на доказательствах за, а не против...

Под религией я понимаю совокупность убеждений, принимаемых как догма, которые господствуют над ходом жизни; при этом они игнориру­ют очевидность или противостоят ей; они внедряются с опорой на эмоци­ональные и авторитарные средства, но не на разум. По данному опреде­лению, большевизм является религией: его догмы далеко отстоят от оче­видности или противоречат ей... Принимающие большевизм становят­ся невосприимчивыми к доказательствам науки и совершают интеллекту­альное самоубийство» [18, 65].

Даже если все марксистские доктрины были верны, налагаемый на их свободное исследование и обсуждение запрет выводил бы их за преде­лы науки. Догматика большевизма столь же опасна для свободы научно­го исследования, как и теология римско-католической церкви, а вытека­ющая из нее политическая практика основывается не на утверждении нового, а на фанатичном отрицании и искоренении старого. Если мы дей­ствительно хотим построить коммунистическое общество, основным дви­жущим мотивом наших действий не может быть ненависть к капитализму; энергично уничтожать зло еще не значит насаждать добро. Настоящий коммунизм, по Расселу, победит в процветающей стране, граждан кото­рой (и притом не с помощью насилия, а разумными аргументами) удаст­ся убедить, что существует нечто лучшее, более существенное для чело­века, чем материальное благосостояние. Да, капитализм обречен, но из этого не следует, что одной ненависти к нему достаточно для учреждения нового социального порядка. Во всяком случае, его вряд ли построит фанатичное меньшинство, опирающееся на насилие в дотла разоренной войной стране.

Общество всеобщей человечности нельзя построить бесчеловечными методами; цель в таком случае неизбежно становится жертвой избранных для ее достижения средств. Объявив войну не на жизнь, а на смерть од­ной порочной человеческой страсти — стремлению к наживе, — большеви­ки, по Расселу, необычайно укрепили другое, еще более опасное свойство человеческой природы — инстинкт власти, — и на третьем году революции он уже дает о себе знать и мешает установлению социальной справедли­вости. «Марксисты, — пишет философ, — никогда не осознавали, что жажда власти является таким же сильным побудительным мотивом, как и страсть к наживе» [18, 77].

Энергии большевикам не занимать, их цель возвышенна и универсаль­на, но, к сожалению, ее нельзя воплотить насильственными методами в отсталой стране.