Компас сердца. История о том, как обычный мальчик стал великим хирургом, разгадав тайны мозга и секреты сердца

На медицинском факультете не учат, как сообщить мужу и двум маленьким детям, что их любимой жены и матери больше нет. Как и любой человек, врач не может не чувствовать отголосков боли, которую испытывают родственники пациента. Скорбь, злость, отрицание и отчаяние накатывают волна за волной. Вот почему многие врачи просто говорят: «Я сделал все, что было в моих силах. Сожалею» – и сразу же уходят, оставляя раздавленных горем людей на попечение больничного священника или другого сотрудника больницы. Не так-то легко сказать мужу о том, что его жена умерла. Никакие слова сочувствия не облегчат боль ребенка, который пока не может в полной мере осознать, что мама никогда больше не приготовит бутерброд с арахисовым маслом, не прочитает сказку на ночь, не поцелует и не обнимет после того, как он упадет.

Я отвел мужа Ноэль в сторону и рассказал, что произошло. Он закрыл глаза и разразился жутким плачем, в котором смешались боль и отчаяние. Мне не оставалось ничего другого, кроме как обнять его. Дети, увидев отца плачущим, тоже разрыдались. Я сделал все возможное, чтобы семья Ноэль смогла оплакать свою утрату. Я порывался сообщить мужчине о младенце, но он не слышал ничего, кроме горькой правды о том, что его жены не стало.

Усевшись рядом с ними, я заметил крохотные пятна крови на своем хирургическом костюме. Кровь Ноэль? Кровь со лба ребенка? Имело ли это какое-либо значение? Мы рождаемся и умираем, а все, что происходит между этими двумя событиями, кажется настолько случайным, что бросает вызов логике. Единственное, что мы можем выбрать, – это как реагировать на каждый бесценный момент, дарованный нам. В тот момент не было ничего, кроме боли, и передо мной стоял выбор – предложить утешение и разделить эту боль или развернуться и уйти.

Я остался, хотя и не помню, надолго ли. В любом случае я поддержал этих людей как мог.

Мозг Ноэль умер, и все функции ее организма прекратились. Однако на свет появился ее сын, чей мозг теперь впитывал реалии окружающего мира. Еще один яркий пример вселенской непредсказуемости и несправедливости. Наш жизненный опыт, наше окружение делают нас такими, какие мы есть, и оставалось лишь надеяться, что семья оправится от трагедии и малышу не придется носить на себе невидимые шрамы, оставленные историей его рождения и неожиданной смертью матери.

Эта смерть на операционном столе была не первой в моей практике, равно как не была она и последней. И я не впервые покидал скорбящую семью, унося кровь на своей одежде.

Первый такой случай произошел, когда я учился в колледже, а та семья была моей собственной.

* * *

Узнав о том, что меня приняли в колледж, родители одновременно и обрадовались, и не поверили своим ушам. Я говорил им, что хочу учиться дальше, но не думаю, что они всерьез рассчитывали, будто меня могут зачислить в колледж и я покину их. День моего отъезда уже приближался, когда отец пропал в очередной раз. Стоило впереди замаячить проблеме или какому-нибудь знаменательному событию, как он, будучи не в силах справиться с эмоциями, сбегал, чтобы заглушить страх и тревогу с помощью любимого лекарства – виски. Вечером накануне отъезда я без конца метался по квартире: меня одолевали радостное нетерпение и отчасти беспокойство. Все мои пожитки без труда уместились в большую тканевую сумку, и к моменту, когда пора было ложиться спать, я полностью собрался, готовый вот-вот сбежать на волю. Я даже спал в той одежде, в которой планировал ехать в Ирвайн, чтобы утром впопыхах ничего не забыть. Я не ощущал сантиментов или ностальгии. Все, о чем я мечтал, – поскорее уехать. Отца не было дома почти неделю, и, хотя он знал, в какой день мой автобус отправляется в Ирвайн, я не был уверен, что удастся попрощаться с ним.

Я пытался убедить себя, что мне все равно. Но это не так. Я любил отца со всеми его слабостями и недостатками. Трезвый, он был веселым, умным и добрым. Он был моим отцом.

Часа в три утра я услышал крики, грохот, а потом снова крики. Отец – судя по шуму, пьяный в стельку – стоял у входной двери, запертой изнутри.

Мама дрожа вышла из спальни, и я заметил ужас на ее лице. Широко распахнутыми глазами она смотрела на дверь, которую явно не собиралась открывать, а уши она заткнула руками. Мы начали подумывать о том, чтобы вызвать полицию.

Крик по ту сторону двери становился все громче, и я знал, что вскоре полицию непременно вызовет кто-нибудь еще. Мой автобус отходил через несколько часов, и я не собирался на него опаздывать из-за того, что остаток ночи придется разбираться с полицией. Я шагнул к двери в тот самый миг, когда отец разломил ее практически надвое, пробив ногой дешевую фанеру. Его рука потянулась к дверной ручке.

Очутившись внутри, он заорал с удвоенной силой.

– Черт побери, да кто вы такие, чтобы не пускать меня в собственный дом! – крикнул он, глядя на меня.

От злости его лицо перекосило, а глаза стали безумными. Мама попятилась в угол комнаты, и он мигом переключился на нее:

– Какого черта ты не открыла дверь?