Константинополь. Последняя осада. 1453

Подобные настроения сильнее всего обострились в тот вечер, когда Мехмед получил письмо от шейха Акшемсеттина, своего духовного наставника, влиятельнейшего религиозного деятеля в османском лагере. В письме сообщалось о настроениях в армии. Шейх предупреждал:

Случившееся… причинило нам великую боль, и мы пали духом. То, что нам не удалось воспользоваться этой возможностью [захватить корабли христиан. — Примеч. пер.], привело к неблагоприятным событиям: первое заключается в том… что неверные возрадовались и бурно проявляют свои чувства; второе — в том, что возникло мнение, будто у Вашего благородного величества недостаточно здравого смысла и Вы неспособны сделать так, чтобы Ваши приказы выполнялись… потребуются жестокие наказания… если кара не воспоследует прямо сейчас… то войска не окажут [Вам] полную поддержку, когда пора будет засыпать траншеи и прозвучит приказ к решающей атаке.

Шейх также подчеркивал: поражение угрожает расшатать веру у людей. «Меня обвинили в том, что мои молитвы не были услышаны, — продолжал он, — а пророчества мои оказались пустыми словами… необходимо, чтобы Вы об этом позаботились, дабы в конце концов нам не пришлось отступить с позором, обманувшись в своих ожиданиях».

Его письмо побудило Мехмеда к решительным действиям. 21 апреля рано утром он отправился в путь «примерно с десятью тысячами лошадей [всадников]» из своего лагеря в Малтепе в гавань в Диколоне, где стоял на якоре его флот. Балтоглу вызвали на берег держать ответ за разгром в морской битве. Несчастный адмирал был тяжело ранен в глаз камнем, пущенным одним из его же людей в разгар битвы. Несомненно, когда он простерся перед султаном, это выглядело ужасно. Согласно красочному описанию христианского хрониста, Мехмед «скрежетал в глубинах сердца своего и во гневе испускал дым из уст своих». В ярости он требовал у Балтоглу ответа, почему тот не захватил корабли, когда море оставалось спокойным: «Если ты не мог взять их, как надеялся ты взять флот, стоящий в гавани близ Константинополя?» Адмирал отвечал, будто сделал все от него зависящее, пытаясь захватить корабли христиан: «Ты знаешь, — оправдывался он, — все видели, как я неустанно таранил носом своей галеры корму императорского корабля; всем известно, как мои люди погибли, и то же случилось со многими на других галерах». Но Мехмед, чрезвычайно возбужденный и разгневанный, приказал посадить адмирала на кол. Потрясенные придворные и члены совета бросились ниц перед Мехмедом, умоляя пощадить его жизнь, доказывая, что тот храбро сражался до конца и что потеря глаза явственно подтверждает его усердие. Мехмед смягчился — и отменил смертный приговор. В присутствии всего личного состава флота, окруженный наблюдавшими за происходящим всадниками, Балтоглу получил сто плетей. Адмирала лишили ранга и имущества, раздав его янычарам. Мехмед понимал всю негативную и позитивную пропагандистскую ценность подобных действий. Балтоглу канул во тьму истории, и командование флотом — настоящий кубок с ядом — возвратили Хамзе-бею, служившему адмиралом при отце Мехмеда. Уроки, извлеченные из истории с Балтоглу, не пропали даром ни для кого из солдат и матросов, ставших свидетелями случившегося. То же касалось узкого кружка визирей и советников. Все получили возможность увидеть собственными глазами, сколь опасно вызвать неудовольствие султана.

Существует иная версия данного события, рассказанная греческим хронистом Дукой, чей отчет об осаде написан живо, однако часто неправдоподобен. По его сообщению, Мехмед потребовал, чтобы Балтоглу распростерся на земле, и сам нанес [лежащему] сто ударов «золотым жезлом, весившим пять фунтов, который тиран отдал приказ изготовить для избиения людей». Затем один из янычар, желая снискать благоволение султана, ударил адмирала по голове камнем и выбил ему глаз. История красочная и почти наверняка выдуманная. Однако она отражает популярные на Западе представления о Мехмеде как восточном тиране, окруженном варварской роскошью, любителе садистских удовольствий, которому беспрекословно подчиняется рабски покорная армия.