Константиновский равелин

«Фит-фить! Фит-фить-фить!» — брызнули над головою пули, заставив вдавиться в землю, почувствовать себя одним целым с ней. Но пулеметчик, очевидно, не видел цели и строчил просто так, веером, больше для самоуспокоения. Еще два раза прошли очереди над головами, и все стихло. После внезапно погасшей ракеты вновь упала такая темнота, будто на голову надели черный, непроницаемый мешок.

Еще минут пять после этого никто не решался нарушить тишину, а затем Шамяка, убедившись, что опасность миновала, возбужденно прошептал:

— Черт тебя дернул чихать! Секунда удовольствия — век гнить в земле!

— Нечаянно я… — оправдывался Демьянов, у которого зубы опять дробно выстукивали в нервной лихорадке.

— Ладно! Впредь будь осторожнее! — недовольно заметил Зимский, который уже начал жалеть, что уступил просьбам Демьянова и взял его с собой. — Будем продолжать! Времени осталось в обрез!

Это было ясно всем. И снова три бойца молча и сосредоточенно принялись за опасное дело, но теперь их движения стали гораздо быстрее. Ящик заметно опустошался. Минут через двадцать после вынужденного перерыва Демьянов запустил туда руку и, пошарив по дну, радостно прошептал, передавая мину Зимскому:

— Последняя!

— Хай им черт! — в тон ему отозвался Шамяка.

Теперь равелин со стороны суши был вновь огражден от врага двойным рядом мин.

— Отбой! — облегченно вздохнул Алексей. — Ну, хлопцы, айда домой.

Как легко было теперь возвращаться! Не было больше сковывающего страха, не было неудобного ящика. Как ловки и уверенны стали движения! Ни малейшего шума не производили теперь эти трое крадущихся в ночи людей! И когда перед ними выросли надежные стены равелина, Зимский крепко пожал помощникам руки и тихонько два раза свистнул. Это был условный сигнал. В ответ медленно, словно змеи, спустились с крыши три толстых троса.

А над равелином все еще стояла густая, непроглядная ночь, затаенно дышали наблюдатели, и по-прежнему долетал со стороны Балаклавы глухой гул канонады. Еще не было видно каких-либо признаков рассвета, только огромный ковш Медведицы медленно переворачивался в небе, пока не уперся ручкой в горизонт. И там, где коснулась земли его звезда, смутно, еле различимо, начинала редеть, будто расползаясь, плотно сотканная ткань севастопольской ночи…

Рано утром, когда еще не взошло солнце, посреди равелиновского двора похоронили майора Данько. Солдаты и матросы, хмурые, без головных уборов, смотрели, как вырастает на выщербленном булыжнике свежий холмик.

Когда была брошена последняя лопата земли, Евсеев сказал:

— В целях экономии салют произведем по врагу!

По шеренгам прошел одобрительный гул. Стоящий на левом фланге сгорбившийся и приунывший Шамяка с горечью сказал соседу:

— Вот ты скажи, пожалуйста! Сроду никого не жалел. Мать померла — схоронил без причитаний. А майора жалко! Даже слезой прошибло!

Сосед ничего не ответил, только больше нахмурил нависшие брови, стараясь скрыть заплаканное лицо. И он, и Шамяка, и еще несколько человек из присутствующих здесь, в строю, начинали вместе с майором войну. И с тех пор, день за днем, вплоть до самой своей гибели, шел он честно и храбро, плечом к плечу со своими солдатами, делил с ними и трудности, и радости, и горести — все, что посылала его батальону тяжелая военная страда.

Но долго горевать было некогда. Разгорался день, и уже где-то надсадно выли моторы «юнкерсов». Нужно было успеть подкрепиться, может быть, на целый день. Евсеев распустил строй, и люди поспешили в кубрик, где выдавалась порция продуктов на день. Однако здесь их ждало новое разочарование: после вчерашней бомбежки оказался заваленным последний склад продовольствия. С неимоверным трудом и риском для жизни Юрезанский, принявший на себя добровольно роль завхоза, спустился в оставшуюся от входа узкую щель и достал три мешка сухарей и две десятикилограммовые банки сливочного масла. Каждый смог получить толстый, твердости стали, ржаной сухарь, добротно смазанный начавшим подтаивать маслом. Его нужно было съесть немедленно, ибо масло грозило растечься. Ели тут же, едва получив свою порцию, и кубрик мгновенно наполнился треском сухарей, крошившихся о крепкие солдатские зубы.

Но и этот немудреный завтрак был вскоре прерван. Тишина рванулась, заметалась, накрытая тенью хищных «юнкерсов». Около трех десятков моторов рвали в клочья лазурь севастопольского неба. В лучах еще низкого солнца выделялись, черные на белом, кресты на крыльях и фюзеляжах.

«Воздух!», «Воздух!», «Воздух!» — словно мячик, отскакивая от одного к другому, запрыгало резкое, предостерегающее слово.

Люди бросились к укрытиям, когда уже раздался нарастающий свист бомб. Только теперь все поняли, что вчерашний налет был просто жалкой репетицией по сравнению с тем, что делалось сегодня.