В раннем детстве королеве подарили пони, и так началась ее любовь к лошадям. Вскоре она стала опытной наездницей и быстро научилась в том числе сидеть в дамском седле в неустойчивой позе, которую впоследствии ей приходилось принимать во время военных парадов. Но только в 1942 году отец впервые отвез ее на конюшни Бекхэмптон в Мальборо-Даунс, где содержались королевские скаковые лошади. В первые годы войны скачки в Британии не прерывали, и той весной в королевских конюшнях к ним готовили двух очень привлекательных фаворитов – Сан-Чариота и Биг-Гейма; оба были выведены на королевских конных заводах. Принцессе разрешили сесть верхом на великолепного Биг-Гейма и погладить его. Позже она призналась, что до вечера не мыла руку, которой гладила фаворита.
Именно с лошадьми Елизавета II больше всего ощущала себя собой, а не королевой. Она могла забыть о своем положении до такой степени, что вскакивала, как и любой другой болельщик, кричала и размахивала руками, чтобы подбодрить фаворита. А всякий раз, когда «ее» лошадь побеждала, на лице королевы вспыхивала озорная восторженная улыбка, которая так часто встречается на ее детских фотографиях. На ипподроме она максимально близко подходила к самому неуловимому из всех ее острых ощущений – к тому, что с ней обращаются так же, как и с любым другим человеком (или, по крайней мере, как с равной другим членам этого общества). Она не стесняясь шепчется о чем-то со своими лошадьми, прижавшись к ним и поддавшись их аристократичному очарованию. Она наслаждается их красотой, просыпаясь на рассвете и наблюдая, как огромные животные молниями проносятся мимо нее по покрытой росой траве. А потом приходит к ним в конюшни, поглаживает их блестящие бока и разговаривает с конюхами. «Если бы не архиепископ Кентерберийский, – однажды сказала она, – я бы каждое воскресенье летала на своем самолете во Францию, на ипподром Лоншан».