Короткая поездка домой

Я угадал. Эллен, стоя у почтового закутка, сочиняла для матери телеграмму – одному Господу было известно, что она собиралась там наплести; увидев меня, она растерялась: на румяном лице отразился ужас, смешанный с изумлением. А еще оно стало хитрым, это личико. Эллен лихорадочно обдумывала ситуацию – ей хотелось притвориться, что она меня не заметила, и уйти по своим делишкам, но она не могла себе этого позволить. Я был слишком «своим человеком» в ее жизни. Поэтому мы молча глазели друг на друга, пытаясь найти подходящие слова.

– В общем, Брокоу сейчас во Флориде, – сказал я наконец.

– И ты проделал такой долгий путь, чтобы сообщить мне об этом. Я страшно тронута.

– Теперь ты это знаешь. Так что, может, тебе лучше сразу поехать в школу?

– Пожалуйста, оставь меня в покое, Эдди.

– А я бы доехал с тобой до Нью-Йорка. Я и сам решил пораньше вернуться в университет.

– Очень тебя прошу, оставь меня в покое. – Ее прелестные глаза слегка прищурились, и на лице отразилась какая-то звериная строптивость. Она с видимым усилием взяла себя в руки, во взгляде снова промелькнула хитринка, секунда – и вот уже ни следа от строптивости и хитрости, одна лишь задорная обезоруживающая улыбка, которая меня нисколько не успокоила.

– Эдди, глупенький ты мой, я уже достаточно взрослая и в состоянии сама о себе позаботиться, правда? – Я промолчал. – Я должна встретиться с одним человеком, понимаешь? Сегодня. Просто с ним повидаться. У меня билет на пять часов. Не веришь, могу показать.

– Я тебе верю.

– Ты этого человека совсем не знаешь... и вообще... какой ты все-таки еще наивный...

– Я знаю, кто это.

И снова она потеряла над собой контроль, и снова на лице ее появилось то жуткое неодолимое упрямство, и она почти прорычала:

– Оставь, наконец, меня в покое!

Я забрал у нее почтовый бланк и сам написал объяснение для миссис Бейкер. Потом посмотрел на Эллен и сказал – уже более жестко:

– Я поеду с тобой. А до пяти вместе где-нибудь поболтаемся.

Мой собственный голос, непривычно властный и уверенный, придал мне храбрости, на Эллен он, вероятно, тоже произвел впечатление; она покорилась – по крайней мере, в данную минуту – и без всяких протестов позволила мне купить билет.

Когда я пытаюсь восстановить тот день во всех подробностях, мне постоянно что-то мешает, словно память не желает что-то выпускать, или это моя совесть норовит что-то оставить незамеченным. То утро было пронзительно ярким, мы взяли такси и отправились в центральный универмаг, Эллен сказала, ей нужно кое-что купить, а там попыталась сбежать от меня через другой вход. Когда мы ехали вдоль озера по шоссе, целый час мне казалось, что за нами гонятся, я то резко оборачивался, то заглядывал в зеркало заднего обзора, однако ничего подозрительного так и не обнаружил, но после этих моих выходок на лице Эллен всякий раз появлялась вымученная усмешка.

Все утро с озера дул промозглый ветер, но когда мы отправились на ланч в ресторан «Черная скала», за окнами машины замельтешили легкие белые хлопья, и, наконец-то почти преодолев нервозную скованность, мы стали болтать о друзьях, о всякой ерунде. Но в какой-то момент Эллен вдруг посерьезнела и пристально на меня посмотрела, и глаза у нее были до того честные, до того искренние...

– Эдди, ты ведь мой самый старый друг, – сказала она, – уж ты-то должен знать, что мне можно верить. Если я дам тебе честное-пречестное слово, что точно приду к поезду, ты отпустишь меня на пару часов?

– Куда?

– Ну... – она медлила, чуть опустив голову, – думаю, каждый имеет право... попрощаться.

– Значит, ты хочешь попрощаться с этим...

– Да-да, – торопливо перебила она меня. – Только на два часика, Эдди, я обещаю, я честно обещаю, что подойду прямо к поезду.

– Ну что ж, за два часа вряд ли может случиться что-то нехорошее. Если ты действительно хочешь попрощаться...

Но тут я посмотрел ей в лицо и был награжден таким лицемерным взглядом, что даже вздрогнул: поджатые губы, глаза снова прищурены; ни намека на искренность и благие намерения.