Короткий век Украинской Державы. 1917—1918. Воспоминания последнего в истории гетмана

Его стоит вспомнить. Мне было семь лет, когда он появился в нашем доме. Подробностей его приглашения к нам не знаю. Кажется, что с ним договорился мой дед Андрей Михайлович в бытность свою в Париже. Его появление в доме произошло при довольно курьезных обстоятельствах. В Тростянце как-то летом приходит к дому крестьянин и заявляет, что привез со станции не то сумасшедшего, не то немца и что он сидит на возу у него, который он остановил у ограды парка. Кто-то отправился посмотреть на сумасшедшего и, к удивлению, застал там элегантного господина, который, очевидно, был вне себя, выкрикивал какие-то отдельные слова, французские ругательные слова, и, видимо, совсем потерял всякое самообладание. После долгих расспросов выяснилось, что он Reboul, ездит уже два дня по разным местам и что он не знает, что ему делать, так как забыл фамилию тех, чьих детей он должен воспитывать, что он ни слова не говорит en cette sacrec langue, qu’on nomme le russe[37] и что он хочет вернуться в Париж, но что у него нет достаточно для этого денег. Его успокоили, объяснив, что он приехал к месту назначения, и объяснили, что он сам виноват, что не знает фамилии, к кому он был приглашен.

Он сразу успокоился, стал очень любезен, а когда вошел в дом, сразу в очень умной тираде на прекрасном французском языке заявил моей матери, что «Vous vriez commeaurait du vriez mon pauvre roi que ces sacres republicains ne veulent pas avoir»[38]. Monsieur Reboul, как его попросту у нас звали, оказался очень порядочным человеком и прекрасным преподавателем французского языка. Он был француз старой школы, по убеждениям заядлый Orleaniste. Ненавидел Gamletta, имени которого слышать не мог, что всем и всюду заявлял при всяком удобном и неудобном случае. Сразу поставил дело изучения нами французского языка на правильную дорогу. Надоедал нам тем, что ко всякому празднику писал на соответственную тему стихи, которые потом заставлял нас учить наизусть и публично декламировать. Помню, что одно стихотворение начиналось так:

Je suis Popaulqui commence son ecole[39].

Отбросив стихотворные упражнения и связанные с ними неприятности для выучения их нами наизусть, мы, дети, Monsieur Reboul очень любили. Через некоторое время приехала «та femme adoree та pauvre Cladi»[40]. Это была очень милая женщина, но с наружностью, которая, несмотря на то что муж ее заявил, что он ее adore, несколько нас, детей, поразила, особенно тем, что у нее были большие усы и баки. Они оба остались у нас очень долго. Было время, когда они от нас уходили, но потом снова воцарились. Последний раз была уже Madame Reboul одна для моей сестры. В конце концов, пробыв у нас лет шесть, они ушли и поселились в Москве, где эта чета пропустила через свои руки целый ряд поколений, всеми ими очень уважаемая. Последний раз я встретил Reboul’a в Москве, только что поженившись, и представил ему мою жену. Помню, какое впечатление он произвел на Алину своим приветствием, обращенным к ней. Я забыл ее предупредить, что Reboul не говорит просто, как все люди, а всегда декламирует, и вот когда он ее впервые увидел, то приветствие его длилось по крайней мере четверть часа и развивалось по всем правилам ораторского искусства, с повышением и понижением голоса, со всякими сравнениями, метафорами и тому подобное. В конце концов, мы еле сдерживали смех свой, слушая всю эту белиберду, высказанную в очень изящной форме на прекрасном французском языке.

С приездом в Стародуб у Ребула, кроме прямых обязанностей, еще была и косвенная – это заняться пополнением вином погреба de Monsieus le Marechai[41], как он торжественно переводил служебное звание моего отца. Винное занятие доставляло Reboul’y большое удовольствие, он выписал красное вино из Франции и объяснил нам разницу их качеств. Уже в восемь лет я мог благодаря этому легко отличить бордо от бургундского. В особенности серьезным делом он считал разливку из бочек в бутылки. Он тогда священнодействовал, и все это делалось вперемежку с цитатами из Corneille[42] и Racine[43].

Все время пребывания в Стародубе нас обучали столярному ремеслу. Мы очень этим увлекались, кроме этого, давало нам возможность вести бесконечные разговоры со сторожем Тарасом, жившим рядом с помещением, где у нас стоял столярный станок. Тарас был старый солдат Крымской кампании. Несмотря на изуродованную снарядом руку, он любил без конца рассказывать нам свою жизнь на Малаховом кургане, и все это только способствовало моему с ним сближению.