Крах конного блицкрига. Кавалерия в Первой мировой войне

Оправдывая деятельность Ставки и, следовательно, свое собственное оперативное творчество, Ю.Н. Данилов считает, что, вступив в альянс с Францией, Российская империя обрекла себя на коалиционную войну, а потому должна была руководствоваться в своей стратегии не столько собственной обстановкой, сколько общей пользой. А потому, мол, вся русская армия горела жертвенным порывом вступиться за Францию. Что ж, все это вполне справедливо, если не считать того, что союзники вовсе не стремились к соблюдению подобного тезиса. Так, 24 июня 1915 года на совещании в Шантильи французский главнокомандующий ген. Ж. Жоффр заявит, что союзники обязаны облегчить положение России, подобно тому как русские помогли союзникам в 1914 году. Казалось бы, все верно: в это время русские откатывались по всему фронту, очищая Галицию, Польшу и Литву. Однако реальная, а не словесная помощь наступлением от французов последовала только в середине сентября. Интересно, задумывался ли генерал Жоффр, что было бы с Францией, начни русские Восточно-Прусскую наступательную операцию не в августе, а, скажем, в октябре 1914 года, все остальное время спокойно отсиживаясь на укрепленных позициях в Польше?

В свое время О. фон Бисмарк говорил, что ни одна нация не обязана приносить себя в жертву ради союзника. В России же считали иначе. Стоит ли удивляться, что вскоре и англо-французы стали считать русскую жертвенность как нечто само собой разумеющееся, а не как акт доброй воли русского руководства. Начало тому было положено Восточно-Прусской наступательной операцией русского Северо-Западного фронта в августе 1914 года, вынудившей немцев перебросить на Восточный фронт два корпуса из ударной группировки правого фланга, заходившей на Париж, в тот миг, когда исход битвы за Францию висел на волоске. Тем самым в какой-то мере была спасена Франция и, соответственно, судьба Первой мировой войны.

Данное поведение русского Верховного Главнокомандующего восторженно трактовалось французами как «рыцарственность» великого князя. Выдающийся отечественный военный ученый ген. А.А. Свечин трактовал политику Николая Николаевича следующей характеристикой: «Русское верховное командование, пропитанное духом военной конвенции, во всех случаях выдвигало на первый план интересы коалиции, а не интересы России и русской армии. Этим оно позволило в окончательном счете англо-французам разгромить Германию, но вызвало крушение русской армии…»[370]. Почему-то забывалось, что русские втянулись в войну как раз из-за чужих интересов, а в итоге на первый план выдвигалось ложное «рыцарство», направленное на подрыв военных усилий собственной страны.

1-я и 2-я русские армии, бросившись в Восточную Пруссию, шли навстречу своему разгрому. Зато был остановлен германский блицкриг. Однако операция трактовалась Ставкой не как прежде всего необходимая интересам Российской империи, что несомненно, а как требующаяся для интересов Франции. Так, 28 июля, когда русские армии еще только подтягивались к границам немецкой Восточной Пруссии и австрийской Галиции, начальник штаба Верховного Главнокомандующего ген. Н.Н. Янушкевич писал главнокомандующему армий Северо-Западного фронта ген. Я.Г. Жилинскому: «Принимая во внимание, что война Германией была объявлена сначала нам и что Франция как союзница наша считала своим долгом немедленно же поддержать нас и выступить против Германии, естественно, необходимо и нам в силу тех же союзнических обязательств поддержать французов ввиду готовящегося против них главного удара немцев. Поддержка эта должна выразиться в возможно скорейшем нашем наступлении против оставленных в Восточной Пруссии немецких сил»[371].

В 1911 — 1914 гг. генерал Жилинский занимал пост начальника Главного управления Генерального штаба. Именно он от имени России давал французам нереальные обещания выставить в начале войны только против Германии до восьмисот тысяч штыков и сабель. Потому повеления Ставки находили себе благодарного исполнителя.

Безусловно, генерал Янушкевич все правильно сказал насчет союзнических обязательств и необходимости наступления, но к чему же предшествовавшие тезисы о том, что это, оказывается, французы выполнили союзнический долг? Разве генерал Янушкевич не знал, что французы выжидали два дня, пока не выяснилось, что главный удар немцы нанесут все-таки на Западе? Разве в Ставке не предполагали, что поражение России автоматически означало и разгром Франции, при чем здесь «долг»? Или деятели русской Ставки и на самом деле так думали, как писали?