Крах конного блицкрига. Кавалерия в Первой мировой войне

Невзирая на все это, Верховный Главнокомандующий пользовался такой популярностью, какой до него в девятнадцатом веке обладали разве что М.И. Кутузов и М.Д. Скобелев. Уже с начала войны авторитет великого князя Николая Николаевича в Вооруженных Силах и в России вообще вырос до гигантской величине. До войны великого князя в стране знали мало, даже в обществе. Но, как вспоминает минский губернатор, с началом войны «этот доселе, безусловно, неизвестный, незнакомый, неиспытанный человек делается вдруг популярнейшим и именно политическим вождем. Великий князь вдруг вырастает в политическую величину всероссийского масштаба, становится центром всех чаяний, является всеобщей надеждой, единственным упованием и даже вероятным спасителем!». Причина этого не в военной сфере, так как он «военного гения не проявил», а в том, что «беспримерная популярность великого князя Николая Николаевича, достигнутая им после первых же месяцев войны, явилась исключительно результатом занятой им по отношению к Государю, Его семье и возглавляемого Им правительства определенной позиции, насыщенной бесцеремонной и суровой критикой, снисходительной насмешкой и высокомерным пренебрежением»[376].

Что касается политики, то Положение о полевом управлении войск в военное время, составленное в расчете на императора, и впрямь передавало в руки Верховного Главнокомандующего немалую долю политической власти, вплоть до сношения Ставки с правительством и ведения переговоров с иностранными державами. На фоне развернутой оппозицией антиправительственной пропаганды, пока еще направленной против императрицы Александры Федоровны и Г.Е. Распутина, великий князь Николай Николаевич вскоре почувствовал себя настоящим «спасителем России». Если же вспомнить, что отношения между императрицей и великим князем были более чем недружелюбны, а затем и открыто враждебны, то уровень взаимоотношений между Ставкой и Царским Селом будет более понятен. К этому следует добавить, что в свое время именно супруга великого князя Николая Николаевича черногорская принцесса Анастасия Николаевна представила императрице Александре Федоровне Г. Е. Распутина, рассчитывая через него иметь определяющее влияние на царскую семью. Распутин обманул ожидания своих прежних покровителей, после чего также стал личным врагом семьи великого князя Николая Николаевича. В результате ни императрица, ни наследник цесаревич Алексей, не говоря уже о Г.Е. Распутине, во время пребывания в должности Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича Ставки не посещали.

Что же касается армии, то солдаты и офицеры восхищались своим Главковерхом, придавая ему черты былинного героя и поборника справедливости перед неумелыми командирами. Дело дошло до того, что в армейской массе чуть ли не все неудачи приписывались генералам, а все успехи — великому князю Николаю Николаевичу. В своем дневнике М.К. Лемке доходчиво и верно отразил картину складывания положительной легенды о великом князе в солдатском сознании: «Народ и общество знают, какая масса мерзости делается и должна делаться при самодержавии в командном составе нашей армии. Все слышали в свое время о горячем, порывистом и несдержанном характере Николая Николаевича. Теперь ему придали благородные черты реформатора армии, ярого сторонника правды, решительного искоренителя лжи, удовлетворяя этим свой запрос на подобные положительные качества, — отсюда легенды не о том, что было и есть, а о том, чего так хотелось бы… С 20 июля 1914 года, когда великий князь был поставлен в то положение, в котором лицо делается предметом общего серьезного внимания, Николай Николаевич стал очень быстро приобретать симпатии сначала армии, потом народа и общества. Тут, говорят его апологеты, он шире обнаружил все то, что таилось в его изменившейся натуре. Он показал, что рвется понять нужды народа, что уже хорошо знаком с политикой нашего правительства, которой под влиянием жены сочувствовал-де все меньше и меньше. Прошло три-четыре месяца войны — и Николай Николаевич стал уже просто популярен. В армии о нем говорили не иначе как с восторгом и часто с благоговением; всепрощающее общество охотно дарило ему свое искреннее расположение…»[377].