Красная стрела. 85 лет легенде

– Я-то вообще здесь никто…

– Тогда она…

Нарифуми протянул бумагу девушке. Она совсем забилась в истерике – тогда анкету заполнил Нарифуми и протянул врачу. Девушка находилась в состоянии, близком к обмороку. Она только повторяла, что, если Мадам вынесут из дома, Мадам умрет. В конце концов доктор выписал несколько рецептов. Дал схему приема лекарств.

– Она будет спать теперь часов десять, не меньше. А потом строгая диета. И посещение лечащего врача.

Написал еще несколько рекомендаций, поклонился и вышел вслед за командой. Машина, приминая вылезшие на дорогу кусты, уехала.

– Только не оставляйте меня здесь одну. – Девушка наконец села на стул у изголовья кровати хозяйки и закрыла лицо руками.

– Не волнуйтесь вы так. Доктор сказал, что это не так страшно.

Видно было, что хозяйка уже дышала спокойнее и на скулах у нее появился румянец. Девушка наконец перестала плакать. Поправила на себе кимоно. И волосы. Ее нельзя было назвать красивой – скорее, она была необычной. Глаза неузкие и широко посаженные. Высокие скулы. Но что-то в ней было от животного. Может быть, в движениях: как она шевелила ноздрями или поворачивала голову набок, вздрагивая от каждого громкого звука.

– Почему вы не стали заполнять бумагу, если так уж не хотели отдавать ее в больницу?

Девушка подняла глаза на Нарифуми:

– Я не умею…

– Что?

– Я не умею писать…

Наверное, ее взяли из какой-нибудь забытой богом деревни на Хоккайдо.

– Давно ты здесь?

– Здесь?

– Ну да… В доме этом.

– Да.

– Ну сколько?

– Ну… Всегда.

– Всегда?

– Я родилась здесь.

– И почему же ты не училась?

– Не знаю. Мадам говорит, что мне это не нужно.

– Да уж… Двадцать первый век.

– Мадам говорит, что она много училась… И знает, что счастье не в этом.

– Сколько тебе лет?

– Наверное, двадцать или двадцать два. Хотя Мадам говорит, что семнадцать… Но ей всегда хотелось, чтобы я была моложе…

Ясно, что ее хозяйка, да и сама она, были явно не в себе… Жили тут затворниками и совсем потеряли разум… Нарифуми посмотрел на Мадам. Та дышала уже совсем ровно. Большие руки лежали вдоль необъятного тела – пальцы в крупных перстнях и широких браслетах. Крупный нос, рот, тонко выщипанные брови, на закрытых глазах густые наклеенные ресницы – ей было около шестидесяти. Видимо, дама с характером.

– Как тебя зовут?

– Айо.

– И что ты делаешь здесь?

– Ухаживаю за Мадам.

– Одна?

– Сейчас одна.

– Трудно?

– Было труднее, когда Мадам выезжала.

Она говорила с чуть заметным акцентом, но понять, какой префектуры этот акцент, было невозможно. И может быть, это был просто какой-то дефект речи…

– Тогда тут были еще люди и много было возни с платьями и украшениями. Сейчас она не выезжает…

– Трудно тебе?

– Сейчас проще. Хотя приходится больше готовить.

– Сад, наверное, был красивым?

– Он и сейчас красивый.

– Запущенный.

– Садовник умер пять лет назад, тогда и Мадам перестала выходить. Потом кухарка ушла.

– Почему?

– Не справилась…

– А ты осталась?

– А я осталась. Хотите чаю?

– Да. Спасибо. – Нарифуми поклонился.

Айо поклонилась ему в ответ и пошла в другой конец дома.

Скоро она вернулась и поставила у ног Нарифуми небольшой поднос с ножками, на котором теснились чайник, чашка и пиала с пастой из бобов. Потом сходила и принесла такой же поднос, но только с чаем, для себя. Еще раз поклонилась и села. Она пила чай, опустив глаза, тонкой ладошкой придерживая дно чашки. Бобы были сладкие и вкусные. Нарифуми с благодарностью пил чай, наблюдая за девушкой. Веки ее просвечивали голубоватым, ушные раковины заострялись кверху. Она все это время молчала. Потом унесла посуду и опять села у хозяйки. На-рифуми засобирался. Девушка испуганно посмотрела на него.

– Я могу навестить вас утром.

Она улыбнулась:

– Там калитка слева от ворот – закрывается просто на веревочную петлю. Спасибо вам.

– Тебе нужно отдохнуть…

– Нет…

– Нужно.

– Я всё равно не усну.

Нарифуми поклонился и пошел к выходу. Она долго не закрывала за ним дверь – стояла в проеме и смотрела, как в синеве гаснет его силуэт.

К середине ночи Нарифуми проснулся и долго не спал, ворочался и всё думал про этот странный дом, про девушку Айо и ее большую Мадам.

Утром Нарифуми разбудил гонг – в шукубо призывали к молитве, значит, почти шесть утра. Он испугался того, что упустил золотоволосую, но вспомнил, что она остановилась в риокане, который не строго соблюдал религиозные традиции, – и хотя служба утром проходила все равно, постояльцев к ней не будили, а просто принимали всех желающих. И завтрак им будут разносить по комнатам только в восемь. Он умылся, пошел в храм, простоял службу, положил деньги в коллектор, зажег палочку под Буддой и купил свежую рубашку в магазине через дорогу.

День наступал очень странный – без теней. Все было освещено одинаково насыщенным свинцовым светом.