Красная стрела. 85 лет легенде

Нарифуми чувствовал, как он соскучился и что она рада его видеть.

– И хочет, чтобы этим занялся ты…

– Я?

– Ты.

– Но почему?

– Она сказала, что в ее жизни никто и никогда так не говорил про ростки папоротника… И еще что ты напоминаешь ей Харуми…

– Харуми?

– Да.

– Кто это?

– Мой отец.

– Айо! Можно я спрошу тебя?

Она кивнула.

– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уехать?

– Нет. Я не могу оставить Мадам!

– Но у тебя же должна быть своя жизнь… Ты понимаешь? Своя.

– Нет.

– Ты же не обязана вкалывать здесь всю свою жизнь…

– Но я хочу быть здесь… С Мадам.

– Но почему, Айо?

– Я не могу без нее. Как я ее оставлю? Она же моя мать… – Она сказала это просто, но с сильным чувством. Встала и ушла в дом.

Уже больше чем полгода Нарифуми работал в саду. Вот и в этот вечер он почистил от земли инструмент, завернул каждый предмет в тряпку, уложил все в большую тростниковую сумку и отнес в кладовку. Потом поднялся по лестнице, вырубленной в горе. Садилось солнце. Сыпало бронзовой пудрой на одну плиту, где не было года смерти, и на другую, где было написано: “Неизвестная Золотоволосая Женщина, Пожелавшая Остаться Здесь Навсегда”.

Все знали, что святой Кобо Дайши не умер, а вошел в глубокий медитативный транс, в котором будет пребывать, пока Будда будущего – Мироку – не принесет человечеству мир и просветление. От того, говорили, и эта странная женщина с севера захотела остаться здесь. Теперь ее могила недалеко от мавзолея, и что будто бы она вместе с Кобо Дайши дожидается там пришествия Мироку.

Но Нарифуми знал, что это не так.

Он обмел темные камни. Прошел уже год, и опять зацвела сакура… И все случилось так, как должно было случиться.

Нарифуми улыбнулся.

За домиком для чайных церемоний, в низине, теряли красоту старые деревья, покрывая землю розовыми, чуть увядшими лепестками…

Будто снегом, подкрашенным кровью.

МиллионыАлександр Терехов

Шкр-ов, человек, очнулся, услышав по-вдовьи печальный голос: “…Волоконовка, четвертой платформы, восьмого пути”, и покатил сумку, обросшую аэропортовскими багажными липучками, мимо кассовых очередей, где выделялись женщины в похоронных косынках, от всех ожидавшие почему-то особого отношения, морщился, и щерился, и осуждающе качал головой: не ездил сто лет, и чтоб еще – а ну вас на хрен – лучше нанять, и по трассе “Дон” (с холодильником, и повышенной вместимости, и музыку врубить): грязь, помойка, не туалет, а параша, еще и за деньги?!! как сюда пускают бомжей?! – как вот все вот эти вот могут вот здесь жрать, и жрать то, что они жрут; даже воздух, тут даже дышать… а: все как всегда и повсюду! Любой, кто одет почище, особо – беловолосые девки с загорелыми бедрами, поймите, как случаен Шкр-ов здесь, вынужден – нестерпимо! – над платформой летали мыльные пузыри, и мрачные люди предлагали наборы инструментов за полцены, отъезжающие докуривали, и – окурки под стальные колеса – происходило безболезненное железнодорожное расставание. Подали волоконовский задом наперед, запалив гражданскую войну на платформе: все, кто стоял в голове состава, двинулись в хвост, те, кто караулил последние вагоны, побежали навстречу: друг против друга.

Проводнице, грузной, со словно сросшимися грудями, жидковолосой, с обугленными тушью веками и гримасой скорбного безразличия, закрепленной косметикой, Шкр-ов брезгливо сказал: даже СВ у вас нет, она ответила в сторону: у нас в купе ездить некому, занимайте любое, часика через пол можно будет попить чайку.

В вагоне узнаваемо пахло гарью, в туалетной двери сквозила высокая щель, удобная для определения “занято” или “свободно”; вагон прибыл из прошлого Шкр-ова, выходит, там, в прошлом, что-то еще от Шкр-ова осталось. Пни от яблонь, нависавших над его детством. Его еще теплые следы и соседские воспоминания о воспоминаниях. Шкр-ов глянул в оставленную в купе русско-украинскую макулатуру: “секрети догляду за бджолами и квитами”, в заголовке вместо “Благоухания сада” прочел “Благоухание сала”. Прилетела муха, деликатно кружила и приземлялась, указывая Шкр-ову, куда ему еще себя шлепнуть, да побольней, – все как-то становилось хуже, а он подорвался ехать, чтобы достигать – предъявить волоконовским что-то типа “ну, поняли, кто я?” – так туда и надо гнуть, хуже нет (про себя Шкр-ов часто так говорил, ему бы слушателей с пониманием, вот в Волоконовке племянники…), когда у кого-то что-то по жизни не так, – а они вот так вот руки на коленоч-ки и сидят чего-то, ждут, трут чего-то, ноют… А надо просто подняться, пойти и дать денег – по-любому! – он даже и с матерью так: только чувствовал, что она собирается вот это вот гнилое: сынок, найди для меня минутку, можешь меня послушать, долго я готовилась к этому разговору, ночами подбирала слова, болит душа за тебя – мать еще не начала, а он уже – хоп! – давал денег! – и она запиналась, благодарила и отступала, и подготовленное ею неведомое неприятное как бы переставало существовать. Он переложил мелочь в карман и отправился обозначиться проводнице: