Красный тайфун

— Матч можешь досмотреть, — сказала Лазарева, — зрелище века! Ну а как закончится, у левого выхода стоит машина, темно-синий «Мерседес», номер 19–53 — и ты без выкрутасов, сам сядешь в нее. Не захочешь, твое право. Вот только и мы тогда ничем не будем тебе обязаны — без обид, Валя, ты сам судьбу выбрал. За Женеву тебя и без нашего участия достанут, а ведь и по прошлым твоим делам есть те, кто очень жаждут с тобой поквитаться, если мы и им информацию передадим, охота начнется, долго пробегаешь? А мы этого не хотим, в память прежних твоих заслуг, — но тебе решать!

Меня что, в агенты вербуют? Между агентом и сотрудником разница принципиальная. Сотрудник, он на казенной зарплате, и по приказу от сих до сих, но он «свой», за него вступятся, его вытаскивать будут, а если не выйдет, отомстят. Ну а агент, он разово за миссию может денег получить, сколько сотрудник за всю карьеру не заработает — и сам себе хозяин. Зато все его проблемы — только его проблемы.

— Как сказал Господь, делиться надо, — сказал Смоленцев, — у тебя ведь на заказчиков есть, знаем, страховка твоя. Убойная информация на такие фигуры, которая нам очень интересна. И тебе же выгодней, коль им станет не до тебя. А в дальнейшем — будем посмотреть. Одно обещаю твердо — «билетов в один конец», под однозначное списание, тебе не дадут. Хотя работа предстоит ювелирная. Ведь тех, кто входит в Бильдербергский клуб, не убивают — если только… Вот и думай, Валя, что нам предстоит!

Договаривал бы — «если только заказчик не другой член клуба». СССР решил среди «бильдербержцев» смуту посеять, если они решат, что кто-то из них ссучился и решил стать равнее прочих? Вот только какой уровень дымовой завесы должен быть? Хорошо хоть что мне при таком раскладе не грозит ни пуля снайпера, ни бомба в автомобиле — акулам капитализма я буду нужен живым, как свидетель. Ну а после — труп, и все стрелки на него… или еще на кого-то успеют перекинуть? Остается лишь поверить, что Юрка слово сдержит, все же не было за ним гнили — и труп в конце будет не мой. И какая стерва весь этот план придумала, как у Сунь-Цзы, использовать выгоднее, чем уничтожить? Наверное, вот эта, что справа от меня сидит!

— Прости, Валь, но ничего личного, — сказала Лазарева, — ну не написать в отчете, «поговорили, простили и отпустили, — потому что хороший человек». Только под вербовку, оперативный интерес — или никак. Вопросы?

— Только один: мое возвращение предусмотрено? — говорю я. — Сентиментален я, хочется напоследок под родные березки лечь.

— Твой бронзовый бюст в Москве так и стоит, — сказал Брюс, — как положено дважды Герою. Вот только датой смерти выбито год пятьдесят восьмой, когда ты ушел. Но вполне может еще вернуться домой Валентин Кунцевич, на покое рассказывать детишкам в школе, как воевал, а про последующее намекать, что был на нелегальной работе. Вот только мемуаров писать тебе очень не советую. Еще вопросы?

Я пожал плечами — вроде все ясно. Теоретически могу я броситься к америкосам, в обмен на информацию о будущем, о мире «Рассвета», простят мне и члена Бильдербергского клуба, и пяток столпов общества, и голов тридцать всяких там мафиози — простят, может быть! И сидеть мне под неусыпным контролем — нет уж, спасибо. Да и не настолько я сволочь, чтобы своих предавать. Но значит, и это они просчитали? И наград не лишили — одна Звезда за уран для советского «манхеттена», вторая, когда Гитлера живьем притащили, — но выходит, все же не считали меня предателем бесповоротно?

— Пока, — сказала Лазарева, — эх, Валя! И чего тебе не хватало?