Крепостное право

Крепостные люди, получившие образование, оказывались в крайне невыгодной ситуации: их разум развивался достаточно, чтобы осознать ужас и гнусность своего социального положения, свое бесправие, но вот изменить что-либо они в подавляющем большинстве случаев были не в силах. Очевидно, именно это чувство и было причиной беспробудного пьянства несчастного столяра. Увы, алкоголизм его принял крайние формы.

«К пьянству присовокупилось еще и воровство, – сообщает Болотов. – Ибо как пропивать было нечего, то принялся он красть и всё относить на кабак. Уже во многих воровствах был он подозреваем, уже пропил он весь свой инструмент, уже обворовал он всех моих дворовых людей, уже вся родня на него вопияла, а наконец дошло до того, что начала с скотского двора пропадать скотина. Не один раз я уже его секал, не один раз сажал в рогатки и в цепь, но ничего тем не успел. Словом, дошло до того, что я не знал, что мне с ним делать; ибо жалел его только для детей его. Один из них был моим камердинером, грамотный, умный и мне усердный малый, и лучшим моим человеком – самый тот, о котором при описании моего последнего путешествия упоминал я под именем Фильки и который всюду езжал со мною».

Обратите внимание: своего камердинера Болотов звал Филькой, в этих же «Записках» другого своего работника – Абрашкой. То есть обращаться к крепостным уничижительными именами-кличками было в порядке вещей.

Андрей Тимофеевич продолжает: «Другой, по имени Тимофей, служил при моем сыне, был сущий гайдук и малый ловкий и проворный; а третий, по имени Сергей, был в музыке моей первым флейтраверсистом[18], но обоих тех меньше и также малый неглупый и ко всему способный. Все сии дети казались смолоду очень хороши; но как оба первые повозмужали, то, к сожалению моему, оказалась и в них такая ж склонность к питью; а притом еще замечено злобнейшее сердце. И сии-то молодцы подали мне повод к помянутой досаде и беспокойству. Так случилось, что, за несколько пред тем дней, надобно мне было отца их опять унимать от пьянства и добиваться о последней пропаже в доме и до того, откуда берет он деньги на пропой? Посекши его немного, посадил я его в цепь, в намерении дать ему посидеть в ней несколько дней и потом повторять сечение понемногу несколько раз, дабы было оно ему тем чувствительнее, а для меня менее опасно; ибо я никогда не любил драться слишком много, а по нраву своему, охотно бы хотел никогда и руки ни на кого не поднимать, если б то было возможно; и потому, если кого и секал, будучи приневолен к тому самою необходимостью, то секал очень умеренно и отнюдь не тираническим образом, как другие. Большой сын его был сам при первом сечении и казался еще одобрявшим оное и бранящим за пьянство отца своего. Может быть, думал он, что тем тогда и кончится. Но как чрез несколько дней привели его опять ко мне по случаю, и мне вздумалось еще его постращать, – как вдруг оба сынка его скинули с себя маску и, сделавшись сущими извергами, не только стали оказывать мне грубости, но даже дошли до такого безумия, что один кричал, что он схватит нож и у меня пропорет брюхо, а там и себя по горлу; а другой и действительно, схватя нож, хотел будто бы зарезаться. По всему видимому, так поступать научены они были от своего родимого батюшки, ибо самим им так вдруг озлобиться было не за что и ненатурально. Но как бы то ни было, но меня поразило сие чрезвычайно».

Заметьте, Болотов вовсе не считает неприличным или обидным для своих дворовых то, что он сечет престарелого отца на глазах у сыновей. Их отчаянная реакция на происходящее вызывает у него недоумение и даже гнев: «Я вытолкал их вон и имел столько духа, что преоборол себя в гневе и стал думать о сем с хладнокровием. Тогда, чем более стали мы о сем думать, тем опаснее становиться сие дело: вышло наружу, что они во все те дни, как змеи, на всех шипели и ругали всех, и даже самого меня всеми образами. Словом, они оказались сущими злодеями, бунтовщиками и извергами, и даже так, что вся дворня ужаснулась. Они думали, что дело тем и кончилось, что они меня тем устрашили и напугали; однако, я и сам умел надеть на себя маску. Они, повоевав и побуянив, разошлись: один пошел спать на полати, а другой отправился в город попьянствовать, ибо думал, что он уже свободен сделался и мог что хотел предпринимать и делать. Я же, между тем, посоветовав кое с кем и подумав, как с злодеями сими поступить лучше, велел их перед вечером схватить невзначай и, сковав, посадить их в канцелярии на цепь. Мы опасались, чтоб они в самое сие время не сделали бунта и мятежа и чтоб не перерезали кого. Однако, мне удалось усыпить их мнимым своим хладнокровием и спокойным видом, и оба храбреца увидели себя, против всякого их чаяния и ожидания, в цепях и под строгим караулом в канцелярии».