Крепостное право

Строит архитектор, как приказано. Барин, чтобы удалась плотина с его изменениями, не жалел ни вековых дубов, ни железа, ни камня. Выстроили на славу. Освящал плотину сам архиерей, провозглашал многолетие помещику протодиакон. На открытии пировал губернатор, ликовала при громе музыки и пушечной пальбе чуть ли не вся губерния… а весной, как и предсказывал архитектор, плотину все-таки сорвало.

Барин на развалинах этой самой плотины разложил архитектора, высек, дав 300 розог, и снова распорядился строить по своим указаниям. Долго валялся архитектор в ногах барина, умоляя позволить ему строить, как велит наука, но барин был твердый и стоял на своем. Снова выстроили, освятили, а весною плотину опять разрушила водная стихия. Опять пороть архитектора, который, после экзекуции, тут же, на барских глазах бросился в реку и утонул».

«Что тут было делать бедному барину? Другого крепостного архитектора нет – и не будет. Пришлось строить плотину по плану покойника, но уже без барских изменений. Плотину выстроили, и стоит она непоколебимо несколько лет, но барину всё не верилось, что покойник был прав и плотина прочна. Он всё боялся, как бы чего не случилось, и приказал на въездах поставить шлагбаумы и не пускать никого ни по мосту, ни по плотине».

Впоследствии самодурство и жестокости этого барина привели к тому, что он оказался под следствием, но оно кончилось ничем: угрозами и денежными посулами честного следователя довели до самоубийства.

Васька-музыкант

Мемуаристка Елизавета Николаевна Водовозова, дама с передовыми взглядами, оставила нам записки о годах своего детства и юности, о своей семье – помещиках Цевловских. Ее родители считали себя людьми просвещенными, но даже и они бывали совершенно безжалостны, когда речь шла о крепостных.

Елизавета Николаевна пишет, как ее покойный отец стал приглядываться к одному восемнадцати-девятнадцатилетнему парню, которого рассказчица называет просто Васькой, присовокупляя к имени прозвище – музыкант. Талант Васьки состоял в том, что он умел моментально освоить любой музыкальный инструмент. «Васька играл на скрипке, балалайке, гармонике, на разных дудочках и свисточках, играл как веселые плясовые, так и заунывные. В музыкальном отношении у него всё выходило более осмысленно и своеобразно, чем у кого бы то ни было из деревенских музыкантов. Но когда отец добыл для него на время настоящую хорошую скрипку и заставил его сыграть ему на ней, Васька просто поразил его: он долго настраивал ее, долго приноравливался к новому для него инструменту, долго подбирал то одно, то другое и вдруг заиграл знакомый отцу ноктюрн Шопена. На вопрос изумленного отца, откуда он взял то, что играет, Васька объяснил, что, когда в нашей усадьбе в прошлое лето гостила одна барыня, она часто играла это у нас на фортепьяно; он нередко слушал ее, стоя под окном, и с тех пор эта «песня» (он так называл ноктюрн) не давала ему покоя, но ему не удавалось подобрать ее на своей простяцкой скрипке».

Отец написал о своем необычном крепостном «князю Г.» – одному из богатейших помещиков средней полосы России. Князь охотно принял Ваську в свой оркестр, а через года два предлагал за него Цевловскому большие, по тогдашнему времени, деньги. Князь писал, что Васька «обладает феноменальными музыкальными способностями, что он на память, по слуху удивительно верно передает сложные в музыкальном отношении вещи из репертуара его жены и что вообще он оказался человеком даровитым: быстро, между делом, научился грамоте, имеет большую склонность к чтению и еще легче усваивает музыкальную грамотность и преодолевает технические затруднения».

Но Цевловский от сделки отказался, так как сам мечтал устроить у себя театр. С этою целью он и отдал в обучение Ваську, а вовсе не для того, чтобы устроить музыкальную карьеру своего крепостного.

Увы, помещик Цевловский рано умер, а его супруга вовсе театром не интересовалась. Она предложила Ваське выбирать одно из двух: идти на оброк или взять участок земли и поступить в один разряд с крестьянами-землепашцами. В то время Василию уже перевалило за тридцать лет; он был женат, хотя детей не имел, и уже более тринадцати лет не работал на земле. Он не смог принять решения, так как не привык жить своим умом.

Его жена – тонкая и хрупкая Минодора – была грамотной, даже читала и понимала по-французски. Раньше она служила горничной, шила и убирала комнаты, но никогда не делала никакой грязной работы. После смерти помещика Цевловского материальное положение семьи изменилось, и барыня уже заставляла Минодору делать самую трудную и неприятную работу, и при этом постоянно к ней придиралась. Особенно раздражало госпожу Цевловскую то, что хрупкая Минодора то и дело простужалась и кашляла. Это, по мнению барыни, вовсе не подходило крепостной.

Минодора от постоянных попреков нервничала, всё сильнее кашляла, худела и бледнела. Выбегая на улицу по поручениям и в дождь, и в холод, она опасалась даже накинуть платок, чтобы не подвергнуться попрекам за «барство».