Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа

Прошел январь. Телеграмма Смирнова Ленину от 1 февраля уже совсем в другом роде. Положение в Сибири ухудшилось, сообщает он, возникает новое опасное явление. Части 26-й дивизии, расположенные на Алтае, «разложились», перероднились с местными и не годятся для поддержания порядка. Были случаи перехода красноармейцев на сторону восставших. Крестьяне-коммунисты Алтая ненадежны, а местами открыто выступают против разверстки и могут соединиться с Крестьянским союзом. Весной неизбежно широкое кулацкое движение в Алтайской и Семипалатинской губерниях. В заключение Смирнов просил обменять сибирские дивизии на верные части из голодных европейских губерний[596].

Но как их перебросить туда и вывезти разложившиеся сибирские дивизии, если железная дорога и без того задыхается от топливного голода? Кроме этого, новизна ситуации заключалась в том, что и в обтрепанных частях по ту сторону Уральского хребта не все обстояло благополучно. Огромная армия, набранная из крестьян, в массе оказалась небоеспособной против повстанческих отрядов. В этот период особое значение приобрела «преторианская гвардия» — курсанты учебных заведений Красной армии, которые оказались единственно надежным средством в усмирении мятежей и борьбе с так называемым политическим бандитизмом. Подразделения курсантов цементировали армейские части, действовавшие в Тамбовской губернии и при ликвидации Кронштадтского мятежа.

В декабре началась массовая демобилизация старших возрастов в Красной армии, демобилизованные красноармейцы, возвращаясь на родину, находили свои деревни в полной нищете и отчаянии и прямиком направлялись в отряды восставших. Ленин на X съезде РКП (б) признавал, что демобилизация Красной армии дала повстанческий элемент в невероятном количестве[597]. Как конкретно это происходило, в ЦК и Совнаркоме могли узнать из писем, отправленных бывшими красноармейцами. И. Давыдов, уроженец Гомельской губернии, так описывает свое возвращение.

От станции, невзирая на предупреждения о том, что по дороге неспокойно, шел лесом. «Двадцать пять верст пройдя, нагоняет меня конь со всадником в кустарниках, поравнявшись со мной, он заговорил — откуда идете и чего нового слышали. Я рассказал, но, конечно, не зная человека, которого лагеря он. Он спрашивает, много ли я служил в общем итоге, я говорю: 11 лет — восемь Николаю, 3 года Советской власти. Он мне говорит: ты, значит, доброволец? Да. Всадник сердито: дураки все добровольцы, я тоже таков, но наконец не вынес и в обратную сторону пошел добровольцем. Я спросил, почему? Потому что ежовы рукавицы дурацкой жидовской коммуны заставили идти. Я был в полках, был в отрядах и действительно исполнял предписания, лукавые законы лукавых жидов и драли крестьян по закону жидовской коммуны, но после долгих и печальных сцен я наотрез отказался быть красноармейцем, т. е. палачом, в особенности крестьян. Далее он мне сказал, что у нас насчитывается тысяча человек и все мы готовы на бой против жидовской коммуны.

По приходе домой я воочию убедился, что нет спасения в искании справедливости у коммуны. У меня отец 71 год, мать 65 лет, хлеб к концу подходит, соли и не поминай. На меня посыпались неудовольствия — через вас, добровольцев, мы погибаем без хлеба…

И когда где крестьянин пискнет, что ему больно, то еще пуще нажимают и ораторствуют, что мы работники честные, поступаем правильно. Да, вы действительно честные грабители и дармоеды и честные разбойники со своим правительством и его вождями некоторыми. И когда советская коммуна честно приходит к тебе в дом, грабит и выгоняет в армию голодать, да погонит на тамбовских крестьян разорять до основания деревни, устраивают самые ужасные казни… Ясно, что они этим заставят идти не в Красную армию, а скорее в банду»[598].

Николай Бухарин на X съезде охарактеризовал то время как завершение полосы необычайно интенсивных войн со всем капиталистическим миром, а с другой стороны, как наступление войны на внутреннем фронте — «иногда в форме настоящей войны; иногда в форме, чрезвычайно близкой к этой войне»[599].

Эта война после войны, точнее, начало нового этапа гражданской войны, проявилась прежде всего в усилении так называемого политического бандитизма, который, судя по оперативным сводкам ВЧК, стал охватывать практически все губернии Советской России. Главком С. Каменев в своем докладе заместителю председателя РВСР Склянскому от 17 февраля 1921 года резко разделял все действующие на территории республики банды на три группы:

1) банды местного происхождения, которые встречают не только сочувствие местного населения, но и комплектуются из его состава;

2) банды, возглавляемые отдельными бандитами (восставшие начальники типа Вакулина, Колесникова и т. п.), которые не пользуются сочувствием широких слоев населения того района, где они действуют;

3) мелкие банды, имеющие единственной целью наживу.