Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа

«Красная армия делится на три группы: коммунисты, большевики и мобилизованные. Коммунисты — партийные работники, сражаются как львы, под пулеметным огнем идут в рост, перебежчиков из них нет, расстрел переносят стойко. Большевики — левые эсеры более трусливы и низки. Очевидно, сброд, подкупленный деньгами. Идея у них — победить белых и обратить оружие против коммунистов. Мобилизованные — грубая животная сила, взятая палкой. Из этой группы масса перебежчиков и сдающихся в плен. Они ободраны и босы, редко в лаптях. Когда красным из последних двух групп предлагают возвратиться обратно — категорически отказываются: „Лучше расстрел, чем возвратиться обратно“. Многие из них вступают в ряды нашей армии»[244].

Ликвидация в результате революции крупных помещичьих и кулацких хозяйств была проведена при активном участии крестьянства, однако разрушение капиталистического, наиболее культурного слоя сельского хозяйства имело и тот результат, что в деревне наступило царство осередняченного патриархального крестьянина с отсталым хозяйством, неразвитыми потребностями, подрезанными к тому же многолетней войной и политикой военного коммунизма. Патриархальное крестьянство натурализовало свое хозяйство и не видело особого смысла в городе и его промышленности, тем более в самом государстве с его обременительными мобилизациями, разверстками, прочими повинностями и пугающим словом «коммуния».

Крестьянство исповедовало свою философию, имело свои цели и интересы, отличные от коммунистических программ большевиков и реставрационных устремлений белого движения. Большевики, призывавшие крестьян в Красную армию, получали записки «Долой Колчака, долой Советскую власть!»[245] В противоположном стане, за линией фронта тоже было неспокойно. Красноармейцам из лагеря белых поступали листовки:

«Товарищи красноармейцы, перебейте своих комиссаров, а мы убьем своих офицеров и вместе создадим настоящую Советскую власть»[246].

Несмотря на то, что настроения крестьянской массы играли в гражданской войне решающую роль, само по себе отдельно взятое крестьянство не представляло самостоятельной силы. Маркс справедливо заметил, что парцелльное крестьянство в связи со своими особенностями не может быть самостоятельной политической силой. Попытки крестьянства в течение войны создать нечто свое, особенное, неизбежно носили местный, ограниченный характер, как, например, движение Махно. Там же, где это движение пытались вывести из рамок мужицкой вольницы и придать ему некоторые организационные формы, напоминающие государственные, как это было в «антоновщине», оно моментально возбуждало недовольство крестьян и терпело неудачу и поражение.

Крестьянство не могло выступить в качестве организационной общественной силы, посему оно было обречено делать выбор между двумя враждующими сторонами. История гражданской войны свидетельствует, что после короткого знакомства с буржуазно-помещичьей контрреволюцией крестьяне делали совершенно однозначный выбор в пользу советского государства. Ф. И. Дан, один из лидеров меньшевизма, после окончания гражданской войны сказал на съезде Советов:

«В нашей победе более всего сказалось то, что когда перед крестьянами встает призрак старого помещика, старого барина, чиновника, генерала, то русское крестьянство непобедимо, несмотря на голод, холод и глубокое недовольство Советской властью. Крестьяне все силы отдают на то, чтобы отразить самую возможность возвращения старого помещика и старого царя»[247].