Критика цинического разума

Здесь выявляется одно из старых наивных представлений пози­тивизма: то, что он понимает мир как скопище «фактов», которые, по его мнению, точно так же проносятся в беспорядочном вихре, как предложения в головах логических позитивистов. Однако они, в отли­чие от Зернера, который пытается превзойти невыносимое посред­ством его приятия и одобрения, не выносят этого хаоса некоординиро­ванных предложений. Поэтому они примеряют на свои «факты» формально-логические корсажи. В подходе своем все они — хаото-логи, и исходят из первичности неупорядоченного, из наличия супер­комплексов (фактов), из существования бессмысленного и превыша­ющего наши способности к постижению; циническая семантика (вплоть до Лумана) не знает иного выхода, кроме установления порядка ценой культурного произвола или систематизирующего принуждения.

Мы видим, как обычно веселая дадасофия превращается у Зер­нера в лишенную юмора холодную романтику. Это романтика, кото­рую отличает не наивность, а полное отсутствие таковой. Она погло­щена заботой о том, как бы не допустить ненароком какого-нибудь наивного жеста или увлечения чем-либо. Это приводит к тому, что злобная рефлексия входит в саму ее плоть и кровь. Общему несчас­тью эпохи не противопоставляется никаких поисков лучшей жизни, напротив, делается попытка противопоставить заданному эпохой несчастью добровольно избранное «высокое» горе как суверенный триумф. Так рождается сознание, которое не только является отча­явшимся, но и поднимает свое желание быть твердым и жестким до статуса исходного пункта своей самостилизации. В своей безнадежно-неизлечимой саморефлексии Зернер упражняется в том, чтобы не­доверчиво и сердито снабжать каждую «позитивную» мысль свои­ми репликами, призывами к отстранению от нее и высокомерными комментариями, стремясь превзойти и перещеголять ее. Самопознание и саморазрушение сливаются воедино. Все есть сплошная злость,

которая выплескивается наружу, но от этого не наступает ни освобождения от нее, ни разрядки:

Выходит, зла сама жизнь? Несомненно: злость содержит больше всего искренности. Не­сомненно: все остальные состояния можно вы­держать только благодаря тому, что где-то внут­ри скрыто продолжает существовать злость _ или господин просто лицемерит... И все-таки: бессмысленность, которая достигла наивысшей точки в развитии,— это злость, злость и еще раз злость, но еще далеко не смысл...

В этом смысле существует некая незри­мая линия, связывающая воедино всю куль­туру, склонную к ненависти в нашем столе­тии,— от Дада до движения панков и не-крофильных автоматоподобных жестов «новой волны». Здесь заявляет о себе мань­еризм злобы, дающий великому мертвому Я тот пьедестал, с которого можно смотреть свысока на отвратительно-непонятный мир.

Есть срочная необходимость в описании этих рефлексивных пространств в современ­ном несчастном сознании, так как именно в них начинает развиваться и феномен фашиз-

ма,— постольку, поскольку он представляет собой воинствующий нигилизм. Даже в явной и очевидной глупости идеологии национал-социализма был скрыт, в структурном отношении, известный «мо­мент изощренности». Дада демонстрировал циническое шоу, фашизм инспирировал борьбу несчастного сознания и независимости против чувства ничтожности, за величественные позы — против внутрен­ней опустошенности. Семантический цинизм сопровождается не толь­ко суицидальными наклонностями, но и риском истерической реак­ции, что может быть показано на примере парадоксальной «чувстви­тельности» фашизма, устраивавшего политический скандальный спектакль воскрешения «великого чувства», которое должно было прикрыть давно чувствуемое Ничто. В истерии проявляется стрем­ление прорвать барьеры самоконтроля безжизненного повседневно­го Я. Истерией движет, согласно злому афоризму Лакана, поиск гос­подина, которого можно тиранить. Если в Дада и была искра поли­тической истерии, то она еще в значительной мере соответствовала реальности; ведь тот господин, которого ищет Дада, чтобы задать ему взбучку, существовал, и существовал за пределами дадистского сознания, в самой действительности, и, будучи господином, развя­завшим эту империалистически-буржуазную войну, он был объек­тивно значительно хуже, чем всякая дадаистская выходка, пусть даже

и самая злая. Фашистская истерия в противоположность этому изоб­рела господина, которого намеревалась тиранить, и нарисовала себе на стене, словно черта, всемирный еврейский заговор, чтобы унич­тожить народ, существовавший отнюдь не только в воображении.

Итак, окончательное раскрепощение Зернера так и осталось неокончательным. Он, насколько известно, на протяжении всей жизни не снимал маски джентльмена. Правда, он полагал, что мир «деградировал до собачьего состояния», но сам лично опасался «прой­тись среди собак» (Кёстнер). Даже его утонченные детективные истории, призванные описывать «сучьи нравы», отличаются почер­ком, в котором больше от господина, чем от собаки.