Критика цинического разума

Для нас эпоха борющихся государств началась с На­полеона и его насильственных мероприятий. Это в его голове впервые зародилась идея военного и в то же время глубоко народного мирового господства... этот век — век гигантских постоянных армий и всеобщей воинской обязанности... Со времени Наполеона сот­ни тысяч, а под конец и миллионы солдат постоянно готовы к выступлению, на рейдах стоят колоссаль­ные флоты, обновляющиеся каждые десять лет. Это — война без войны, война-аукцион по количе­ству вооружений и по боевой готовности, война чисел, скорости, техники... Чем дольше отсрочка разрядки, тем чудовищнее средства, тем нестерпимее напряжение... Великие центры мировых столиц бу­дут по собственному произволению распоряжаться меньшими государствами, их регионами, их эконо­микой и людьми: все это теперь лишь провинция, объект, средство к цели, чья судьба не имеет значе­ния для великого течения событий. В немногие годы мы выучились не обращать внимания на такие вещи, которые перед войной привели бы в оцепе­нение весь мир. Кто сегодня всерьез задумывает­ся о миллионах, погибающих в России? Освальд Шпенглер *

Наполеоновский культ Веймарской республики дает представление о тех извилистых путях и кризисах, которые ожидали представите­лей мелкой буржуазии и получивших буржуазное образование лю­дей того времени при их вступлении в век стратегии. Сегодня это принято называть — зачастую с совершенно неверно поставленным акцентом — «политизацией интеллигенции» или «политизацией масс». На самом деле массы политизировала мировая война. На протяжении нескольких лет она превращала сознания всего конти­нента в сознания фронтовых обозревателей. Под влиянием сводок с театра боевых действий каждый научился смотреть на развитие со­бытий взглядом полководца; у каждого росло и крепло чувство, что он сам, если не станет полководцем, может быть лишь крошечным колесиком в военной машине. На протяжении четырех лет сводки с театра боевых действий бомбардировали общественное сознание. Здесь впервые произошло столь характерное для эпохи модерна гран­диозное и непреодолимое обобществление внимания, а то, что про­будилось в индивидах и группах как «политическое сознание», было

оптикой наблюдателя за катастрофами, вуайериста, получающего извращенное удовольствие от наблюдения за войной.

Так называемая политизация проистекает из интенсивной ми­литаризации и стратегической мобилизации сознаний — и не только на поверхности. Процесс заходит значительно глубже, вплоть до поз тела (осанки, выправки) и форм чувственного восприятия. В 1912 году Вальтер Ратенау охарактеризовал как «воспитание, превращающее в политиков» освоение множеством членов общества, вплоть до «ме­лочных торговцев», мышления, склонного к тактическому маневри­рованию, к оценке ситуации в целом и т. д.* С тех пор прошло со­всем немного времени, и политизация как стратегическое участие в мысленном наблюдении за катастрофами огромных масштабов ста­ла всеобщим сознанием. Тем более оно стало массовой действитель­ностью в веймарском хаосе мировоззрений и партий. В то же время, однако, коллективное сознание обнаружило склонность сопротив­ляться политизации такого рода. Отвращение к политике относи­лось к наиболее сильным психополитическим течениям тех лет. Вы­игрывали от него прежде всего «народные» политические силы, ко­торые именовали себя не столько «партией», сколько «движением».

В той же мере, в какой политическое Я стремится обрести твер­дость и изворотливость, его глаза учатся смотреть на вещи взором полководца и дипломата: окидывать взглядом театр действий, «хладнокровно» считаться с данностями; прикидывать цифры; ла­вировать, пока это необходимо; наносить удар, когда для этого при­ходит время ^. В риторике коммунистов эти формы тонкого расчета выразительно именовались «мыслить, включаясь в связи», и при этом утверждалось, что это — «диалектическое» познание в целом. (Ср. мою критику в «Логическом разделе»). Под «связями» при этом подразумевалось то, что Шпенглер обозначил поразительным словосочетанием «война без войны». В этой холодной романтике великого стратегического взгляда политические лагеря «левых» и «правых» весьма сблизились. Образчики «реально-политического» мышления были усвоены всеми вплоть до человека с улицы; даже в головах тех, кто не имел никакой силы, обосновалось это «команд­ное» мышление, скрытое стремление видеть все взглядом государ­ственного мужа и чувствовать себя полководцем. Главной психополи­тической моделью грядущего десятилетия стала модель «мыслящего по-государственному» колесика в механизме. Тот, кто заражен холод­ным опьянением «мышления, включенного в связи», легче согла­сится стать политическим инструментом для достижения будущего.