Критика цинического разума

Культ Наполеона в Веймарской республике может быть понят именно в этих рамках. Он представляет собой отличительный при­знак фазы внутренней политической колонизации. С ним полити­ческий мазохизм поднимается на новый уровень; маленькое Я учит­ся лихорадочно возбуждаться в резонанс с движениями мысли ве­ликого стратегического ума, который распоряжается им. Та иллюзия,

которую Эрнст Юнгер развил на высоком уровне мастерства в сво­ем эссе,— а именно фокус, заключающийся в том, чтобы быть одно­временно полководцем и солдатом, которым он жертвует, одновре­менно гусеницей и листом,— была повторена на среднем уровне в бесчисленных биографиях, пьесах и статьях, посвященных Наполе­ону (и другим «людям реального дела», таким как Сесиль Роде, Уоррен Гастингс и т. д.). Здесь образованный и «полуобразован­ный» повседневный мазохизм обретает свой язык. Лист обретает в своих мечтах господское Я гусеницы. Общность между жрущим и пожираемым возникает благодаря вчувствованию листа в страдаю­щую душу гусеницы; Наполеона изображают демонически гонимым, страдающим, вынужденным заставлять страдать других. Уже Гете видел в Наполеоне образ Прометея*. В биографиях, изданных в Веймарской республике, этот акцент становится еще более явным. Наполеон пронесся по своему пути, подобно «метеору» (Кирхейс-сен); огонь, в котором он сгорел, осветил тусклые жизненные нуж­ды заурядных индивидов, которые в своих мечтах соединились с «великим человеком».

Для Шпенглера — который в обоих томах «Заката Европы» (1918—1922) упоминает Наполеона I около сорока раз — корсика­нец является ведущей фигурой, определяющей судьбу Европы; его появление на исторической арене обозначает строго определенный момент на биографической кривой западной культуры.

Тем самым наступила эпоха великих войн, в которой мы сегодня пребы­ваем. Это — переход от наполеонизма к цезаризму, общая ступень развития протяженностью, по меньшей мере, два столетия, существование которой мо­жет быть доказано во всех культурах.

Стиль Шпенглера — это вершина политической ботаники, ко­торая еще более радикально, чем у Эрнста Юнгера, приводит взгляд исследователя растений в некое садомазохистское единство со взгля­дом политика, историка и стратега:

.. .Культуры, живые существа наивысшего ранга, вырастают в возвышен­ной бесцельности, подобно цветам в поле... <...>

Но что есть политика? — Искусство возможного; это — старые слова, и ими сказано почти все... Великий государственный муж — это садовник народа.

Политик такого рода, как Наполеон, это «человек реального дела» (Tatsachenmensch) par excellence.

Человек реального дела никогда не подвержен опасности проводить по­литику, продиктованную чувствами или заданной себе наперед программой. Он не верит в высокие слова. У него на устах постоянно вопрос Пилата о истине: прирожденный государственный муж стоит по ту сторону истинного и ложного.

Подобными же красками, смягченными либеральными, инди­видуалистическими, психологизированными тонами, рисовал свою картину героя и наиболее известный в годы Веймарской республики

биограф Наполеона Эмиль Людвиг. Его книга была самой читаемой в свое десятилетие*. Она представляет собой сложенный в настоя­щее время героический эпос о «человеке реального дела» современ­ной эпохи, которого окрылял «героический кинизм». Следуя внут­реннему побуждению, он сжег свою жизненную силу в фейерверке военных походов и политических акций; гениальный, трезво-мыслящий, полный фантазии, совершенный позитивист, страстно жаждущий власти, поддающийся влиянию, исполненный мужества и способный к холодному расчету, полный «продуктивного без­рассудства» прирожденного игрока и творца — он тот, чьим при­званием было проявить во всей полноте «аморальную способность действовать».

.. .Счастье жизни этого человека исчерпывалось делами — он не наслаж­дался ничем, кроме удачно осуществленного дела.