Критика цинического разума

Наконец, богема — относительно недавно возникшее явление — играла выдающуюся роль при регулировании противоречий между искусством и буржуазным обществом. Она была тем пространством, в котором апробировался переход от жизни к искусству жизни. На протяжении века богема давала неокиническому импульсу социаль­ное прибежище. Как регулятор буржуазной жизни она была важна прежде всего потому, что, подобно университету, выполняла функ­цию «психосоциального мораториума» (Эриксон), в котором моло­дые буржуа могли разрешить свои кризисы адаптации, возникаю­щие при переходе от мира школы и родительского дома к первым

профессиям. Исследователи знают, что лишь немногие представите­ли богемы принадлежали к ней долгое время; для большинства эта среда была переходным состоянием, пространством для жизненных экспериментов и для освобождения от норм. Они использовали там свободу говорить «нет» буржуазному обществу до тех пор, пока на его место не приходило (возможно) более взрослое «да, но...».

Если мы посмотрим сегодня на эти питательные почвы и жиз­ненные пространства, на которых пышно разрастались отклонение и критика, сатира и дерзость, кинизм и своеволие, то сразу станет ясно, почему мы вынуждены опасаться самого худшего для воплощенного дерзкого Просвещения. На наших глазах города превратились в аморфные скопища, в которых отчужденные людские потоки транс­портируются на различные арены их попыток жить и уклоняться от жизни. Карнавал уже давно означает не «мир, вывернутый наизнан­ку», а бегство в цельные миры дурмана из хронически вывернутого наизнанку мира, полного повседневного абсурда. О богеме извест­но, что она мертва, как минимум, со времен Гитлера, а среди бегле­цов из нее в сферу субкультур царят, скорее, не дерзкие настроения, а тоска, сопровождающая вынужденное отступление. Что же каса­ется университетов... Ах, давайте лучше не будем об этом!

Эти искажения и уродства импульса дерзости указывают на то, что общество вступило в стадию организованной серьезности, на которой пространства игры для воплощенного в жизнь Просвеще­ния все более и более закрываются и закупориваются. Это то, что столь сильно вводит в заблуждение относительно подлинного кли­мата этой страны. Живут, ударяясь в угрюмый и брюзгливый реа­лизм, не желают выделяться, обращать на себя внимание и играют в серьезные игры. Цинизм придавлен однообразной серостью жизни, но его так и тянет наружу. Прозорливое кокетничанье со своей соб­ственной шизофренией выдает с головой несчастное сознание — в академической сфере или как-либо еще. Кажется, все провокации исчерпаны, все причуды и капризы модерна перепробованы. Нача­лась стадия публичного окоченения в серьезности. Усталая, шизоидно-немужественная интеллигенция разыгрывает реализм, задумчиво замуровывая себя в жестоких и твердых данностях.

VII. Воплощение или разорванность?

Живая телесная воплощенность есть то, что проявляет волю к жиз­ни. Однако жизнь принципиально отличается от оттягивания само­убийства. Тот, кто живет в обществах, вооруженных атомным ору­жием, становится — независимо от своей воли — по крайней мере наполовину агентом некоего цинического сообщества самоубийц, наполовину в том случае, если он решает повернуться к нему спи­ной. Именно это и делает постоянно растущее число людей, которые начиная с пятидесятых годов эмигрируют — в Прованс, в Италию,

на Эгейское море, в Калифорнию, в Гоа, на Карибские острова, в Ауровиль, в Поону, в Непал и, не в последнюю очередь, на «тибет­ское нагорье» в пределах Германии и Франции.

В связи с этими явлениями напрашиваются два вопроса: пер­вый — цинический, второй — выражающий озабоченность. Слу­чись что серьезное, достаточно ли далеким окажется то место, куда уехали? И кому лучше от того, что наиболее восприимчивые в мо­ральном отношении люди покидают тонущие корабли цинических обществ? Есть «хорошие» основания ставить эти вопросы, ведь все усиливающееся и «сгущающееся» ожидание войны питает оба виде­ния будущего — и циническое, и озабоченное. Эмиграция могла бы быть полезной и с одной, и с другой стороны, если мы будем пони­мать правильно ее значение,— полезной и для эмигрантов, которые выясняют, существует ли, и где, то лучшее, которое они ищут; и для остающихся, которым отъезд других говорит: там, где мы пребыва­ем, никакая жизнь невозможна — для нас. А для вас?