Крошка Доррит

– Конечно, вы не могли знать его раньше, если только не жили в Китае или не вели с ним переписки; то и другое, впрочем, кажется мне невероятным, – ответила Флора, – так как путешественники обыкновенно приобретают такой вид, словно они сделаны из красного дерева, а вы вовсе не такая… Переписываться? О чем же, разве о чае? Так вы познакомились с ним у его матери? Очень умная и твердая женщина, но ужасно суровая: ей следовало бы быть матерью Железной Маски [44].

– Миссис Кленнэм была очень любезна со мной, – сказала Крошка Доррит.

– В самом деле? Конечно, я рада слышать об этом, так как она мать Артура и мне приятно иметь о ней лучшее мнение, чем я имела раньше, хотя я не могу представить себе, что она думает обо мне, когда я бываю у нее, и она сидит и сверкает на меня глазами, точно сама Судьба в больничном кресле. (Нелепое сравнение, конечно: больная женщина, чем же она виновата?)

– Где же моя работа, сударыня? – спросила Крошка Доррит, робко осматриваясь. – Можно мне приняться за нее?

– О трудолюбивая маленькая фея, – возразила Флора, вливая в другую чашку чая новую порцию снадобья, предписанного врачом, – торопиться совершенно нет надобности, лучше познакомимся поближе и потолкуем о нашем взаимном друге… слишком холодное выражение для меня, а впрочем, вполне приличное выражение, наш взаимный друг, чем терзать себя различными формальностями и напоминать того спартанского мальчика, которого грызла лисица [45]; вы, надеюсь, извините, что я упоминаю о нем, потому что из всех несносных мальчишек, которые вечно лезут и всем надоедают, этот мальчик самый несносный.

Крошка Доррит, очень бледная, снова уселась слушать и спросила:

– Нельзя ли мне все-таки приняться за работу? Я могу работать и слушать – если можно.

Она так очевидно томилась без работы, что Флора достала ей корзинку с носовыми платками и сказала:

– Ну, как хотите, милочка.

Крошка Доррит радостно поставила ее подле себя, достала из кармана рабочий мешочек, вдела нитку в иглу и принялась подрубать платки.

– Какие у вас проворные пальцы, – заметила Флора, – но вы действительно совсем здоровы?

– О да, правда!

Флора поставила ноги на каминную решетку и начала самое романтическое повествование. Она содрогалась в подходящих местах, трясла головой, вздыхала необыкновенно выразительно, поводила бровями и время от времени (впрочем, не особенно часто) поглядывала на спокойное лицо, наклонившееся над работой.

– Вы должны знать, милочка, – говорила Флора, – да вы, наверно, уже знаете – не только потому, что я уже высказала, но и потому, что на моем лице, как это говорится, выжжено огненными буквами, – что до знакомства с мистером Финчингом я была невестой Артура Кленнэма (мистер Кленнэм – в обществе, где необходимо соблюдение приличий, а здесь – просто Артур), мы были всем друг для друга, это было утро жизни, это было блаженство, это был безумный восторг, это было все, что угодно, в этом роде в высшей степени, но разлука превратила нас в камень, и в таком виде Артур отправился в Китай, а я сделалась окаменелой невестой покойного мистера Финчинга.

Флора произнесла эти слова гробовым голосом, но с истинным наслаждением.

– Не пытаюсь изобразить, – продолжала Флора, – волнение того утра, когда все было камень внутри и тетка мистера Финчинга следовала за нами в наемной карете, которая, очевидно, нуждалась в ремонте, иначе никогда бы не сломалась за две улицы до дома, так что тетку мистера Финчинга пришлось нести в плетеном кресле; достаточно сказать, что мрачное подобие завтрака было сервировано в нижней столовой, а папа объелся маринованной лососиной до того, что был болен несколько недель, а мистер Финчинг и я предприняли свадебную поездку в Кале, где толпа на пристани совсем затискала нас и даже разлучила, хотя не навеки, что случилось позднее.

Окаменелая невеста наскоро перевела дух и продолжила свой бессвязный рассказ:

– Наброшу покров на эту тусклую жизнь; мистер Финчинг был в хорошем настроении духа, у него был отличный аппетит, он был доволен кухней, находил вина слабыми, но вкусными, и все шло хорошо; мы вернулись, поселились по соседству с номером тридцатым на Гослинг-стрит у Лондонских доков, и прежде чем мы успели уличить горничную в продаже перьев из запасной перины, мистер Финчинг воспарил в иной мир на крыльях подагры.

Неутешная вдова взглянула на портрет, покачала головой и отерла слезы:

– Я чту память мистера Финчинга как почтенного человека и самого снисходительного из супругов. Стоило мне только вспомнить о спарже, и она моментально появлялась, или только намекнуть на какое-нибудь тонкое вино, и оно появлялось как по мановению волшебного жезла, это было не блаженство, нет, это было блаженное спокойствие. А потом я вернулась к папе, и жила если не счастливой, то спокойной жизнью, как вдруг однажды папа приходит ко мне и говорит, что Артур Кленнэм дожидается внизу; я бросилась вниз – и не спрашивайте, каким я его нашла, только убедилась, что он не женился и не изменился!