Крошка Доррит

Крошка Доррит взяла ее за руку с еще более беспокойным взглядом. Фанни, жестоко наказывая свой собственный лоб беспощадными ударами платка, продолжила точно в лихорадке:

– Никто не может отрицать, что так или иначе, каким бы то ни было путем, он во всяком случае достиг видного положения. Никто не может отрицать, что он хорошая партия. А что касается ума, так, право, я думаю, что умный муж не годится для меня. Я не могу подчиняться.

– О милая Фанни! – воскликнула Крошка Доррит, почти с ужасом начиная понимать, что хочет сказать сестра. – Если бы ты полюбила кого-нибудь, ты относилась бы к этому совершенно иначе. Если бы ты полюбила кого-нибудь, ты бы не думала о себе, ты бы думала только о нем, жила бы только для него. Если бы ты любила его…

Но тут Фанни опустила руку с платком и, пристально взглянув на сестру, воскликнула:

– Право? В самом деле? Бог мой, как много иные люди знают об иных вещах! Говорят, у каждого есть своя слабость, и сдается мне, я открыла твою, Эми! Ну-ну, крошка, я пошутила, – прибавила она, смачивая лоб сестры одеколоном, – не будь такой глупой кошечкой и не трать красноречие на такие невозможные нелепости. Полно, вернемся к моему делу.

– Милая Фанни, позволь мне сказать, что я предпочла бы вернуться к нашей прежней жизни, чем видеть тебя богатой и замужем за мистером Спарклером.

– Позволить тебе сказать, милочка? – возразила Фанни. – Ну, разумеется, я позволю тебе сказать все, что угодно. Надеюсь, я не стесняю тебя. Мы решили потолковать обо всем этом вдвоем. Что касается мистера Спарклера, то я не собираюсь обвенчаться с ним сегодня вечером или завтра утром.

– Но со временем?

– Пока не собираюсь, – ответила Фанни равнодушно, потом, внезапно переходя от равнодушия к волнению, прибавила: – Ты толкуешь об умных людях, крошка! Очень легко и приятно толковать об умных людях, но где они? Я их не вижу вокруг себя.

– Милая Фанни, мы так недавно…

– Давно или недавно, – перебила Фанни, – но мне надоело наше положение, мне не нравится наше положение, и я намерена изменить его. Другие девушки, иначе воспитанные, выросшие в других условиях, могут сколько угодно дивиться на мои слова или действия. Пусть себе дивятся. Они идут своей дорогой, как ведут их жизнь и характер, я – своей.

– Фанни, милая Фанни, ты знаешь, что по своим достоинствам можешь быть женой человека гораздо выше мистера Спарклера.

– Эми, милая Эми, – передразнила Фанни, – я знаю, что мне хочется приобрести более определенное и видное положение, которое дало бы мне возможность показать себя этой наглой женщине.

– Неужели, прости мне этот вопрос, Фанни, неужели ты выйдешь из-за этого за ее сына?

– Что ж, может статься, – ответила Фанни с торжествующей улыбкой. – Это еще не самый неприятный путь для достижения моей цели, милочка. Эта наглая тварь, пожалуй, не желает ничего лучшего, как сбыть поскорее своего сынка и прибрать меня к рукам. Но она, видно, не догадывается, какой отпор я ей дам, когда сделаюсь женой ее сына. Я буду противоречить ей на каждом шагу, буду стараться превзойти ее во всем. Я сделаю это целью своей жизни.

Сказав это, Фанни поставила флакон и принялась ходить по комнате, останавливаясь всякий раз, как начинала говорить.

– Одна вещь, несомненно, в моих руках, дитя: я могу сделать ее старухой – и сделаю!

Она снова прошлась по комнате:

– Я буду говорить о ней как о старухе. Я буду делать вид, что знаю ее годы (хотя бы и не знала их, но, наверно, узнаю от ее сына). Я буду говорить ей, Эми, ласково говорить, самым покорным и ласковым тоном, как хорошо она сохранилась для своих лет. Она будет казаться старше в моем обществе. Может быть, я не так хороша собой, как она, об этом не мне судить, но во всяком случае настолько хороша, чтобы быть для нее бельмом на глазу, – и буду!

– Сестра, милочка, неужели ради этого ты готова обречь себя на несчастную жизнь?

– Какую несчастную жизнь, Эми? Это будет жизнь как раз по мне. По натуре или в силу обстоятельств – все равно, но такая жизнь более по мне, чем всякая другая!

В этих словах прозвучало что-то горькое, но она тотчас же гордо усмехнулась, прошлась по комнате и, бросив взгляд в зеркало, сказала:

– Фигура! Фигура, Эми! Да. У этой женщины хорошая фигура – отдаю ей должное, и не стану отрицать этого. Но неужели она так хороша, что другим и тягаться нельзя? Пусть-ка другая женщина, помоложе, начнет одеваться, как она, и мы еще посмотрим!

Должно быть, в этой мысли было что-то утешительное и приятное, так как она уселась на прежнее место с более веселым лицом. Взяв руки сестры в свои и похлопывая ими над головой, она засмеялась, глядя в глаза сестре:

– А танцовщица, Эми, которую она совсем забыла, – танцовщица, которая ничуть не похожа на меня и о которой я никогда не напоминаю ей, о нет, никогда. Но эта танцовщица будет танцевать перед ней всю жизнь такой танец, который чуть-чуть смутит ее наглое спокойствие. Чуть-чуть, моя милая Эми, самую чуточку!

Встретив серьезный и умоляющий взгляд Эми, она опустила руки и, зажав ей рот, сказала более суровым тоном: