Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Впоследствии сотрудник секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Н.М. Лернер, включенный в следственную бригаду по делу Ягоды, показал: «Ягоду я допрашивал приблизительно раз 30, причем, главным образом, вечером и ночью. Первый месяц после ареста его допрашивали Ежов, Курский, Миронов, Фриновский, Евдокимов, Коган... когда Ягода рассказал мне, что его избили, я не поверил ему, утверждал, что это не может быть... Протоколы допросов, в которых не было признаний, как правило, не оформлялись... При мне один-единственный раз Коган вел разговор с Ягодой о причастности к делу об убийстве С. М. Кирова... Ягода никаких признаний о каком-либо личном участии не давал... Предполагаю, что протокол от 26 апреля 1937 г. был составлен Курским и Коганом... Коган дал подписать Ягоде давно заготовленный протокол... далеко не все протоколы Ягоды приобщены к следственному делу. Несколько протоколов, в которых ему ставились вопросы, а он отвечал отрицанием, в деле нет... Это решалось в кругах Ежова и его ближайших помощников, которые перед процессом координировали все материалы и выбрасывали все то, что было не нужно» [333]

. Сам Лернер участия в избиениях Ягоды не принимал: его дело было составлять протоколы и первое время ему казалось невероятным, что его бывшего наркома бьют. «Однажды, – показал он, – это было в Лефортовской тюрьме, я допрашивал Ягоду. Ко мне в кабинет зашли Ежов, Фриновский и Курский, и по предложению Ежова я вышел из кабинета. Когда спустя некоторое время мне разрешили вернуться, я увидел на лице Ягоды синяк под глазом. Ягода, показывая мне синяк, спросил меня: «Теперь вы верите, что меня бьют?» [334]

.

Пока Ягоду «брали в работу» по эпизоду отравления Ежова, нельзя было останавливаться на других направлениях. Курский и Николаев-Журид с усердием разматывают дело о «заговоре в руководстве НКВД». 5 апреля снят с должности первого заместителя наркома связи Г.Е. Прокофьев. С учетом последних событий он всерьез задумался о том, чтобы последовать примеру своего давнего знакомого Погребинского и покончить с собой. «Ожидание было невыносимым», – вспоминает его жена [335]

.

Тот день – 5 апреля – стал последним рабочим днем начальника транспортного отдела ГУГБ НКВД Шанина. 6 апреля был выходной, а уже 7 апреля Шанин отстранен от должности [336]

. С этого дня обладатель «садистских наклонностей» и его жена «жили в тревоге, в ожидании» [337] . Сумрачные дни и черные ночи медленно сменяли друг друга в бесконечном преддверии ареста...