Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

16 мая его арестовали, но Агранов получил приказ в Москву арестованного не сопровождать, а остаться в Саратове и возглавить местное УНКВД. Само по себе это не было для Агранова чем-то новым. В свое время, сразу после убийства Кирова, он по поручению Ягоды временно возглавил ленинградское УНКВД, чтобы провести чистку среди ленинградских чекистов. Теперь ему предстояло провести такую же чистку среди чекистов Саратова, начиная с замначальника УНКВД Сергея (Сурена) Маркарьяна, который при Ягоде являлся замначальника ГУРКМ.

Приближалась очередь Миронова. Показаний о его причастности к «заговору Ягоды» было собрано более чем достаточно. Измотанный «следственным конвейером» Эйнгорн показал, что его шеф Миронов являлся немецким шпионом [398]

. 26 мая услужливый капитан госбезопасности Коган получил от морально раздавленного Ягоды уличающие показания в отношении Миронова о причастности к антисоветскому заговору [399]

. Вероятно, в чекистских кругах пошли разговоры о собранных на Миронова материалах, потому что в те дни определенную активность проявил многолетний ближайший соратник Миронова Дмитриев. Даже находясь в Свердловске, вдали от эпицентра событий, прирожденный ловкач и хитрец держал нос по ветру. Опасаясь, как бы его не притянули к делу Миронова, он применил проверенный прием – поспешил с доносом на Решетова, помощника недавно арестованного Шанина по транспортному отделу ГУГБ, по совместительству аграновского выдвиженца и, вероятнее всего, соглядатая. После ареста Шанина Решетов утратил всякую полезность для нового руководства НКВД, а его покровитель Агранов, потеряв контроль над ГУГБ, стал лишь одним из многих заместителей Ежова и ничем уже не мог ему помочь. Единственный шанс Решетова на спасение состоял в том, чтобы затеряться в массе третьестепенных исполнителей, забиться в щель. Оттуда-то и извлек его своим доносом Дмитриев: он сообщал, что Решетов, будучи его предшественником в должности начальника УНКВД по Свердловской области, «помогал эсерам, не разрабатывал троцкистов» [400]

. В итоге Решетов был 8 июня арестован и затем расстрелян, а Дмитриев сумел избежать волны арестов, связанной с преследованием выдвиженцев Миронова.

Вот уже третий месяц тот находился в дальневосточной командировке и по доходящим из Москвы слухам узнавал об арестах своих сослуживцев. Возглавляемый им контрразведывательный отдел ГУГБ как будто оставался в стороне от пронесшегося по мрачным коридорам Лубянки урагана (если не считать ареста Эйнгорна). Заминке способствовало то обстоятельство, что в мае главные силы центрального аппарата НКВД были брошены на аресты среди военных: пошла в расход группа Тухачевского – Гамарника – Якира. До Миронова не доходили руки.

Чтобы не терять времени и, как говорится, не сбавлять темп, в мае стали энергично «добирать» действующих сотрудников тех отделов, где вроде бы уже отшумела гроза «чистки». Среди этих «падших ангелов» второго эшелона наиболее примечательна судьба старшего лейтенанта госбезопасности оперуполномоченного СПО Федора Бянкина, которого арестовали 16 мая и оформили английским шпионом. Федору повезло: он избежал смертного приговора и получил всего лишь 20 лет лагерей. Казалось бы, живи, человек, да радуйся. Но нет. Укрепляя ударным трудом мощь страны Советов на отдаленных приисках, идейный борец за торжество социалистического правосознания подвергся обморожению, разочаровался в возможности вернуться к веселой жизни столичного чекиста и в День работника госбезопасности, 20 декабря 1941 г., в разгар битвы за Москву, умер Иудиной смертью, повесившись под вой заполярной метели на оконной решетке своего барака [401] .