Кровавые ночи 1937 года. Кремль против Лубянки

Вероятно, с такими же удобствами везли на казнь и Ягоду. Если бы он мог видеть сквозь стены, его ожидало удивление: кавалькада автомобилей отправилась по хорошо знакомой Ягоде дороге, вслед заходящему солнцу, навстречу багрово-кровавому закату, навстречу смерти – на его дачу «Лоза» по Калужскому шоссе. Грузовик подбрасывало на ухабах, из тьмы его чрева не видно было неба с хмурыми рваными тучами, подкрашенными багряными лепестками заката. Смертники, конечно, понимали, что их ждет. Ягода вполне мог вспомнить в эти минуты свои слова в одном из писем Максиму Горькому: «Как мы быстро-быстро живем, и как ярко-ярко горим» [450] .

Мартовские сумерки перед воротами бывшей дачи Ягоды «Лоза». Такими они были и семьдесят лет назад

Тьма ранней мартовской ночи встретила их в лесу, огороженном забором и колючей проволокой. Когда-то этот лес являлся частью ягодинского поместья, теперь же ему предстояло навсегда укрыть под своей сенью ночного властелина советской империи. Осужденных вывели из грузовиков и по липовой аллее подвели к зданию бани, в предбаннике которой Ягода когда-то устроил тир. Теперь ему предстояло стать в этом тире мишенью.

Его и Бухарина усадили возле стены на двух стульях; им предстояло в ожидании казни смотреть, как убивают остальных осужденных. Почему рядом с бывшим хозяином дачи усадили Бухарина, нетрудно догадаться: Ежову наверняка было хорошо известно содержание предсмертного письма бывшего «любимца партии» Сталину: «Если вы предрешили меня ждет смертный приговор, то я заранее тебя прошу, заклинаю прямо всем, что тебе дорого, заменить расстрел тем, что я сам выпью в камере яд (дать мне морфию, чтоб я заснул и не просыпался). Для меня этот пункт крайне важен, я не знаю, какие слова я должен найти, чтобы умолить об этом, как о милости: ведь политически это ничему не помешает, да никто этого и знать не будет. Но дайте мне провести последние секунды так, как я хочу. Сжальтесь!.. Молю

об этом...» [451] . Бывший глава мирового коммунистического движения, «любимец партии», еще недавно бредивший массовыми расстрелами, Бухарин панически боялся сам подвергнуться расстрелу. Поэтому его решили не просто расстрелять, но растянуть процедуру, чтобы он своими глазами увидел, что его ожидает.

Мрачной церемонией командовали пьяный Ежов, Фриновский, Дагин и Литвин. По приказу Ежова первым втащили и пристрелили его бывшего секретаря Буланова. Потом настал черед остальных: их до двух часов ночи заводили в помещение и убивали одного за другим. Ввели и расстреляли Григория Гринько, в прошлом украинского эсера, который в 1920 г. примкнул к большевикам и в качестве замнаркомзема стал одним из главных организаторов голодомора; за это его сделали наркомом финансов СССР, ввели кандидатом в ЦК. Гринько, как и другие представители коммунистической верхушки, жил барином, ни в чем себе не отказывая. Вот описание одного из его салон-вагонов: «Двери купе, спальни и ванной с внутренней стороны зеркальные, внутренняя отделка – из дуба под красное дерево с полировкой под лак, обивка потолка салона клеенкой, стен – линкрустом по сукну, мебель особой конструкции под красное дерево, обитая шагреневой тканью» [452]

. Много хорошего получил от Советской власти товарищ Гринько. Осталось ему получить только пулю в затылок.

Ввели и расстреляли Исаака Зеленского. В прошлом он являлся видной фигурой, первым секретарем Московской парторганизации, секретарем ЦК и членом Оргбюро. Осенью 1923 г. он «проглядел» троцкистскую оппозицию, которая завладела голосами большинства московских парторганизаций, и за это Зиновьев и Каменев перевели его в Среднюю Азию. Там он благополучно пережил этих двух своих гонителей. Теперь же настало время его расстрелять как троцкиста.

Ввели и расстреляли Прокопия Зубарева. Ничем не примечательный работник Наркомзема РСФСР, он вряд ли попал бы в столь избранное общество. Но в протоколе его допроса, где он обвинялся в том, что «собирал секретные сведения о посевных площадях», имелось упоминание, будто в 1908 г. он завербован неким приставом Васильевым в качестве агента царской охранки. Этот протокол попал в очередной сводке на глаза Сталину и тот сделал пометку: «Зубарев – охранник. Включить в список» [453] , чем и решил судьбу этого человека. Он требовался для колоритности, чтобы показать всему миру, как бывшие главари Страны Советов Бухарин и Рыков оказались связаны со старым агентом охранки.

Ввели и расстреляли Владимира Иванова. Это был крупный партийный чиновник, член ЦК. Последняя его должность – нарком лесной промышленности СССР. Он являлся верховным правителем лесоповалов, на которых погибали десятки тысяч заключенных. Именно он, по версии Ежова, завербовал в заговорщицкую организацию вышеупомянутого Зубарева, став тем самым связующей нитью между царской охранкой и Бухариным.