Крушение Римской империи

Без сомнений, богатые римляне и галло-римляне жили великолепно. Но картина, нарисованная Аммианом, в какой-то мере является умышленным литературным изложением традиционной сатирической темы. В любом случае, он был человеком Востока, чувствовавшим себя уязвленным, поскольку не стоял на тех же ступенях социальной лестницы Рима. Действительно, нет оснований предполагать, что римские сенаторы были куда более экстравагантны, чем на заре Империи. Прав греческий историк Олимпиодор, когда заявляет: «Каждый из видных домов Рима имел у себя все то, чем, по-видимому, обладал средних размеров город — ипподром, форумы, храмы, фонтаны и бесчисленные бани». Но другой, весьма осведомленный писатель того же времени, Макробий, благодарит своих современников за то, что они вели менее роскошный образ личной жизни, чем их предшественники. В восемнадцатом веке Монтескье частично связывает развал Рима с избыточной роскошью его богачей; ему следуют бесчисленные художники и кинопродюсеры, рисующие сцены оргий и пуритански заключающие, что падение Рима явилось самоочищением общества, погрязшего в разврате. Но такая же или большая роскошь существовала в течение столетий без какого-либо летального исхода.

Куда более серьезным является другое обвинение, которое может быть предъявлено этим сенаторам-аристократам позднего Рима. «В этом городе, — сообщает гость с Востока, — есть сенат состоятельных людей … Каждый из них должен исполнять свои обязанности на высокой должности. Но они предпочитают этого не делать. Они стоят в сторонке и предпочитают в праздности наслаждаться своим богатством».

Как и многие сегодня, богачи чувствовали, что политика это грязное дело, которого они стремились избегать. В конце 300-х и начале 400-х годов они таким образом предали Империю и послужили ее падению. Как в Риме, так и в провинциях знать не использовала свой вес в общественной жизни. Будучи освобожденными от службы в качестве городских советников, состоятельные люди защищали только интересы собственных поместий и способствовали успехам своих друзей. У самого заката Западной империи в ее политической жизни произошло очень важное изменение — к этому времени землевладельцы стали могущественнее, чем сам император и успешно овладели государственными учреждениями. Но многие оставались в стороне даже и тогда и были равнодушны к призывам о помощи, раздававшимся отовсюду.

Тогда такое отношение было едва ли в новинку. Для хорошо обустроенной жизни знатного римлянина некоторая степень праздности и отчуждения от событий общественной жизни считалась само собой разумеющейся. Тем не менее аристократия поздней Империи с обескураживающей беззаботностью бездельничала, когда погибал Рим.

Сальвиан очень хорошо это понимал и заявил, что чем выше положение человека в обществе, тем большим он обязан обществу и тем больше его вина, если он плохо исполняет свои обязанности. Сидоний также призывал к ответу за преступное равнодушие своих галло-римских друзей и писал одному из них, некоему Сягрию, стараясь пробудить в них общественное самосознание.

…Почему идут по проторенной борозде и забывают о всякой гордости в погоне за одеждами консула? Не порочьте свою репутацию постоянным проживанием в поместье … Я не хочу сказать, что мудрый человек должен забыть о своих личных делах, но он должен поступать по известному принципу — исходи не только из того, что ты хочешь иметь, но и из того, кем ты обязан быть.

Более того, в течение короткого, но блестящего периода Сидоний не раз претворял в жизнь то, к чему он призывал в своих молитвах. Все это происходило в 471—475 гг., когда он, будучи епископом Арверна (Клермон-Ферран), помогал Экдицию в обороне против вестготов до тех пор, пока правительство Империи не отвернулось от него и уступило вестготам эти земли. В оставшиеся годы жизни Сидоний еще несколько раз вмешивался в общественные дела.

Тем не менее девять книг его писем, адресованных многим друзьям и близким, в хорошей литературной форме очень живо иллюстрируют то самое уединение в башне из слоновой кости, о котором он так сожалел в письме к Сягрию. Будучи страстным патриотом, Сидоний в своих письмах очень точно описывает аристократию, которая жила под нависающей тенью германцев, а сама продолжала купаться в последних теплых лучах заходящего солнца Империи, совершенно равнодушная к надвигающейся темноте. Десять книг эпистолярного наследия Симмаха, жившего за два поколения до Сидония, свидетельствуют о том, что и в Риме изысканная аристократия метрополии того времени была страшно далека от общественной жизни и ничуть не беспокоилась о грозящем шторме.