Крылья и оковы материнской любви

Безусловная любовь – это глубочайший бездистанционный резонанс, это первый опыт принятия, первый опыт возможности любить ни за что, по факту. Это мое дитя, это моя мать. И больше никаких условий. Мать и дитя выносят этот опыт, это знание о возможности такой безусловности из того периода, когда, будучи уже двумя существами, они все-таки были одним, уже два тела, но единая плоть.

Все, кто хоть сколько-то знает о жизни детских домов и домов малюток, расскажут вам, как брошенные дети бесконечно ищут мать, ждут, что она все-таки придет, верят в то, что она их любит, и лишь какие-то непреодолимые обстоятельства толкнули ее на то, чтобы их оставить. И только уже в подростковом возрасте, обманутые в своих ожиданиях, столкнувшиеся с фактами, они с такой же силой начинают ненавидеть бросивших их и судить. Но ведь эта ненависть, эта озлобленность, не суть ли она оборотная сторона, невостребованной любви, не плод ли она неоправданных ожиданий, несбывшихся надежд? Тотальные переживания, формирующие душу, бывают не только прекрасны и вдохновляющи, они бывают ужасны, катастрофичны и разрушающи. Задуматься стоит, что же за душа будет у этого человека, что же это будет за человек с такой душой.

У общества есть такой инструмент воздействия на социально нерадивых родителей – лишение родительских прав. Он используется в ситуации, когда общество принимает решение, что ребенок, часть этого общества, не получает тех условий жизни и воспитания, которые общество считает правильными и необходимыми для того, чтобы из ребенка получился нужный и правильный с точки зрения этого общества человек. Не берусь судить. Действительно, жизнь подтверждает, что оставаться с опустившимися, пьющими, агрессивными родителями для ребенка опасно. Но ведь это лишение социальных прав, только социальных! Невозможно отобрать переживание, невозможно отобрать часть души, и дети все равно сбегают из детских домов к родителям, дети продолжают утверждать, что мама их любит, что она хорошая, ну хотя бы когда трезвая, дети выбирают свой дом, даже если там плохо, а не детский дом, если им потом не запудрят мозги, если, конечно, не найдутся уроды, которые говорят ребенку, что мать такая плохая, она тебя не любит… Есть случаи, когда дети вытаскивают своих родителей из бездны социальных помоев, когда они очень часто оказываются опорой, особенно для матерей, которые в силу каких-то неудач оказались слабыми, сдались, сломались, для отцов… Кто сказал, что если отец преступник, то он не любит своих детей? Это совершенно не обязательно.

Связь матери и дитя фундаментальна. Шанс на безусловную любовь здесь и возникает. Иногда дети в мудрости своей постигают очень сложный психологический феномен: им удается, пока они еще не слишком запрограммированы установками, разделить душу и сознание, то есть человека и суть его, душу, и они могут иметь претензии к этому человеку, стыдиться, что мать пьет или за собой не смотрит, и при этом ее любить и, взывая к ее душе, к матери своей, а не к этой слабой, сломавшейся и опустившейся женщине, пытаться ее вытащить.

Все это возможно, пока не порвалась окончательно связь. Если же она рвется, а рвется она чаще всего по вине все той же женщины, родившей, но так и не ставшей матерью, не родившейся вместе с ребенком, как мать, то скорее всего это необратимо или практически необратимо… Потому что даже оставленные в роддомах дети чаще всего хотели бы найти своих настоящих матерей, если об этом узнают. У них всегда один вопрос: «Почему? Почему ты разорвала эту связь? Почему?»

Но так выстроена наша жизнь, таков процесс воспитания… Вот тут надо бы разделить понятия, потому что воспитание, может быть, это нечто такое, во что вкладывается другой объем: воспитание чувств, воспитание души, а вот процесс социализации, то есть снабжение ребенка вооруженностью для жизни среди людей – совсем другое, и это какие-то две линии, которые происходят одновременно.

И вот эти вот удивительные вещи, иррациональное знание ребенка, что мать – это что-то особенное в его жизни, и что бы ни было, кто бы ни был, это есть что-то, чего нет у других, никто кроме нее не может дать, я думаю, обусловлено прямой передачей, совместной жизнью их единой плоти на протяжении девяти месяцев творения.