Крыло беркута. Книга 2

Шакману ли не знать, как сильна орда! Уже успело племя натерпеться и от нее. И вот ведь несуразица: от ордынских же мурз жди защиты! Сама мысль об этом была унизительна, рассердила Шакмана. «Да провались они к шайтану! — думал он. — Пусть царь урусов их растопчет. Пусть они воюют — мы только выгадаем. Тамьянцы опять войдут в силу и не только над ближними мелкими племенами вроде Кубаляка и Кувакана, но и над табынцами, над катайцами возьмут верх. Всех подомнут. И будет сын мой Шагали править обширной, многолюдной страной».

Поистине счастливая мысль! Надо внушить ее сыну, решил Шакман. Сначала поговорить с ним с глазу на глаз, кинуть ему в душу горячий уголек, зажечь его, а потом собрать акхакалов и затвердить замысел. Нет, не так прост Шакман, чтобы отступиться от мечты всей жизни. Все же добьется он своего!

Разве не проявил он дальновидность, переложив заботы о племени на плечи сына? Пусть привыкает к власти. Не всякий правитель решится на такое. Правда, Шакман последнее слово оставил за собой. Лишь отошел в сторону, чтобы последить, как у Шагалия получится. В случае нужды мог воспользоваться своей верховной властью.

Шагали испытывал некоторое неудобство под неослабным отцовским надзором и сам навел на разговор, задуманный Шакманом.

— Ты не беспокойся, отец, — сказал, оставшись однажды наедине с отцом. — Я ведь немало в жизни повидал, не собьюсь с пути…

— Да, ты уже опытен, тут у меня сомнений нет. Но еще не ясно мне, куда твой путь выведет.

Сказано это было с явным намеком: утаиваешь, сын, какие-то мысли, не все они мне ведомы. И Шагали откровенно ответил:

— Путь мой клонится к краям, где я побывал…

— Что?!. Хочешь вместо ногайцев посадить себе на шею урусов?

Шакман побагровел. Догадывался он, что у сына на уме, а все же признание это ошеломило его.

— Нет! — закричал он. — Нет, не о том я пекся всю жизнь! Ни перед кем ты не должен сгибать спину, пусть другие сгибаются перед тобой — вот твоя цель! Иди к ней!

Шагали, дабы умерить гнев отца, осторожно напомнил:

— Еще дедами-прадедами нашими замечено, что иногда лучше сделать крюк, чем идти напрямик.

— Лучший путь тот, который ты сам пробьешь. Сам!

— Племя наше, отец, ослабло, и ты знаешь это. Чтобы сохранить его, чтобы вконец не разметали нас бури, мы должны укрыться под чьим-нибудь крепким крылом.

«Ишь ты, рассуждает разумно, — подумал Шакман. — Я не ошибся, доверив ему судьбу племени. А все же надо быть настороже, нельзя чересчур ослаблять поводья…»

— Тамьян ни перед кем не должен склонять голову! Слышишь?

— Так-то оно так, отец, но мы подобны пловцам на быстром течении. Волей-неволей приходится выбирать один из двух берегов.

— Куда же ты хочешь плыть? Где он, твой берег?

Шагали глубоко вздохнул.

— По-моему, лучше будет, коль обратимся лицом в сторону урусов…

У Шакмана щека задергалась. Конечно, сразу же после возвращения сына он почувствовал, куда того клонит. Но Шагали до сих пор откровенно об этом не заговаривал — то ли побаивался, то ли не хотел портить отцу настроение, ведь и так вызвал его недовольство, выбрав в жены чужачку. Лишь впрягшись в воз забот о племени, Шагали счел возможным раскрыть тайник своей души.

— Царь Иван обещает нам мир и спокойствие, — добавил Шагали. — Земли и воды ваши останутся за вами, жизнь свою устроите по своему желанию, сказал он.

— А еще что? Что еще обещает? Заставить нас поклоняться кресту? Отнять нашу веру? И ты, нечестивец, сам хочешь напроситься на это? — Шакман дышал учащенно.

— Нет, отец, царь Иван сказал: веру вашу и обычаи ничем не притесню.

— Ложь! — закричал Шакман. — Ложь это, ложь!

— Есть, отец, бумага, на которой он затвердил свое обещание.

— Где она? Где ее искать?

— Искать нет нужды, я ношу ее за пазухой. Я получил ее из рук самого царя Ивана.

Шакмана будто ударили чем-то тяжелым, в глазах у него на миг потемнело. Не помня себя, он сдернул висевшую на стене плетку и, вскинув ее, пошел на Шагалия.

— Мерзавец! — хотел крикнуть Шакман, но вместо крика из горла вырвался только хрип. — Продался?..

Может быть, славная плетка, не раз на своем веку учившая уму-разуму безусых неслухов и даже взрослых мужчин, прогулялась бы и по спине любимого сына ее владельца; может, показала бы, что Шакман не только строгий турэ, но и суровый отец, однако невозмутимый вид Шагалия остановил старика. И рука у него опустилась. Что ни говори, перед ним стоял не младшенький его сынишка, а новый предводитель племени Тамьян.

— Продался! — прохрипел опять Шакман, хлопнув рукоятью плетки по голенищу. — Прислужник царя Ивана!..

В голове старика мельтешили мысли одна ужасней другой. А вдруг и впрямь его сын продался царю Ивану? Уж не для того ли урусы подсунули свою девку, чтобы подкупить его? Может, сам царь Иван и подарил ее?.. Как же это он, Шакман, гордившийся своей проницательностью, не учуял опасности прямо у себя под носом? И от кого ведь исходит опасность! От сына, которого он любил более всех на свете, на которого возлагал все надежды, которого столько ждал, томимый тоской! Позор, позор!..