Куда кого посеяла жизнь. Том II. Воспоминания

Однажды я так увлекся, что не услышал, как в комнату вошел тот самый Людвиг. Увидев мою голову, он встал на табуретку и начал меня щипать, щелкать по лбу и носу, кривляться, орать и т. д. А я, вместо того, чтобы наклонить голову и вынуть её из проема, начал дергаться, как в хомуте, пытаясь вырваться из этой щели. Получилось – только ценой снятия всего покрытия с моего подбородка и ручьем полившейся крови….

Хорошо – бабушка была на кухне. Услышав мой раздирающий рёв, она подставила стакан под мою бороду, заставила выпить больше полстакана набежавшей крови, промыла рану солью и чем-то подвязала все на место. Я очень хорошо тогда запомнил два момента- когда над моей головой издевался Людвиг, и, как я пил свою кровь….

Следующим моментом, который я хорошо запомнил, была артподготовка в апреле сорок четвертого года. Перед утром, мы, как обычно, спали на печке, потом начался страшный гул и грохот; в небольшом окошке, вспыхивали светящиеся полосы, это советские «Катюши» били через нас по правому берегу Днестра, где находились немецкие позиции.

Хорошо запомнил момент, когда немцы и румыны уже ушли, а наши еще не пришли, – мы, вчетвером, прятались в овощной яме у нас во дворе, а по небу летели самолеты и бомбили. Одна бомба упала в конце нашего огорода, еще одна- тоже на нашей улице, но по другой стороне. Воронку от бомбы, мы постепенно закрывали около десяти лет.

Несколько ярких вспышек памяти осталось после нашего временного отъезда в эвакуацию. Перед началом операции по форсированию Днестра, летом сорок четвертого года, гражданское население левобережья, было на время эвакуировано в Одесскую область.

Там мне врезалось в память, как в глубокий колодец упал один из эвакуированных ребят, причем на моих глазах; потом, когда нас возвращали домой, мне запомнилась автомашина с будкой или тентом, как будто детская, ехала наперерез нашей повозке. Позже я понял, что это была просто большая обычная машина, но с далекого расстояния, показалась мне маленькой. И последнее, что осталось в памяти от эвакуации- когда переезжали железнодорожный переезд у станции Раздельная, я впервые увидел (сфотографировал глазами) настоящий паровоз и, кроме того – запомнил, что с обеих сторон переезда, были вкопаны круглые железные столбы (позже оказалось, что это были старые кислородные баллоны).

В том же сорок четвертом, запомнилось, как бабушка Маня, с дядей Мишей, обклеили большую комнату, немецкими бумажными деньгами (марками) вместо обоев. Их убегающие квартиранты оставили целый вещмешок. Для меня – стена была красивой, но постояла всего несколько дней, потом бабушку чуть не арестовали наши власти, и заставили соскоблить те вражеские дензнаки….

Это все, что я успел запомнить четко и ясно, в первые свои четыре года с лишним года….

По мере взросления, естественно, начал воспринимать различные события, окружающих людей и их действия, более отчетливо и для себя понятно, но наиболее «урожайным» на события, достойные оставаться в памяти, стал для меня сорок шестой год прошлого века. Так получилось…

Первого мая того года, после шести лет отсутствия, возвратился с фронта мой отец, Андрей Гаврилович (смотри рассказ Возвращение в этом разделе). Вскоре, после 16 лет лагерей, возвратился домой, родной брат моей бабушки Мани, Фома Еремеевич, замечательный человек, безвинно пострадавший за своего отца, моего прадеда Еремея, которого объявили кулаком и врагом народа, но по причине преклонного возраста не посадили, зато отправили пилить лес его старшего сына, на целых 16 лет….

Я отчетливо помню тот день, когда пришел пешком со станции Ново-Савицкая дед Фома, у нас собрались родственники, радостно его встретили, а его отец (мой прадед) Еремей, столько перенесший со времен коллективизации и переживавший за своих осужденных и разбросанных по стране родных, выпил половину кружки вина, обнял сына, пошел на кухню – лег на кровать и больше не поднялся….

Помню, как в этом же году, дядя Миша, младший брат моей мамы, подарил мне балалайку, где-то он её нашел, разбитую, потом отремонтировал и подарил мне. Это уже была вторая моя радость, после возвращения отца.

В том же, сорок шестом году, мне запомнилось еще несколько знаковых для меня моментов: ко дню рождения, мама купила мне новую шелковую рубашку! Ярко – зеленую, красивую и как раз по моему росту. Причем купила готовую, на рынке! Я её и до сих пор отчетливо помню!

До этого времени, все мои рубашки изготавливались из чего-то уже бывшего в употреблении, из старых маминых платьев и таких же рубашек дяди Миши, маминого младшего брата, или еще каких-нибудь обрезков и остатков, а вот на шесть лет, мне купили такую красоту!