Лазарь Каганович. Узник страха

Вообще же положение большевиков в июле 1917 года было тяжелым и опасным. После подавления стихийных демонстраций в Петрограде, бегства Ленина из столицы авторитет РСДРП(б) пошатнулся. Ее лидеров называли провокаторами (хотя массовое шествие с требованием свергнуть правительство не инициировалось большевиками, а было разгулом революционной стихии), ее газеты громили, ее активистов пачками арестовывали. Вот и в Саратове. Там, где бывали митинги – у Крытого рынка, Народного дома, теперь собирались для шельмования большевиков. Их называли шпионами, изменниками родины. Они, в свою очередь, группами (в одиночку не отваживались) приходили туда же, выступали, ввязывались в споры и нередко бывали зверски избиты.

Во второй половине июля в Саратов приехал Куйбышев, председатель президиума исполкома Совета рабочих депутатов Самары. Он выступил с лекцией «Революция и контрреволюция» (о июльских событиях), провел несколько встреч в городском и губернском комитетах партии. Каганович тогда познакомился с ним. Позднее Куйбышев станет его близким другом.

Однако эсеры и меньшевики крепко взялись за Кагановича. Они обвиняли его в невыполнении распоряжений правительства и требовали предать суду. Но он был защищен статусом члена Исполнительного комитета Совета. Приходилось считаться и с тем, что он был членом губернского бюро Советов крестьянских депутатов, а в этом бюро большевики имели серьезное влияние.

За участие в митингах и демонстрациях, произошедших в пулеметных полках, Кагановича вновь арестовали. Большевики выразили протест и заставили изменить «меру пресечения» деятельности Кагановича в гарнизоне. Командование включило его в список маршевой роты, формируемой и отправляющейся на фронт вне очереди.

Наступил день отправки. На площади перед вокзалом собралось много солдат – большевистские ячейки решили превратить проводы на фронт в политическую манифестацию. Был организован митинг. Когда маршевая рота подошла к площади, оркестр заиграл «Марсельезу». На митинге выступил и Каганович. Дальше – его воспоминание:

«Закончился митинг. Нам пришло время размещаться по теплушкам. Я тут же сфотографировался с моей женой Марией Марковной, которая пришла вместе с работниками профсоюзов. Вместе с членами Комитета военной организации я направился к вокзалу. Вдруг ко мне подходит командир маршевой роты и говорит: „Вы должны зайти в кабинет коменданта станции“. Там я застал человека, отрекомендовавшегося представителем военно-следственных органов, и представителя нашего полка, которые мне заявили: „Приказом соответствующих органов вы арестованы, вас мы не можем отправлять в общем вагоне с солдатами, вас отправят как арестованного в отдельной теплушке в этом эшелоне“. На мои протесты и требования объяснений и соответствующих документов эти господа никаких объяснений не дали, повторяя, как попугаи, одну и ту же фразу. Командир роты предложил сам препроводить меня в арестантский вагон, дабы не наделать суматохи на вокзале».

Узнав об аресте Кагановича, ожидавшие его на платформе соратники подняли было шум, но он осадил их: не надо, истолкуют как сопротивление военным властям и пришьют новое дело.

В арестантском вагоне он покинул Саратов.

На всем пути следования командир маршевой роты держал Кагановича в строгом режиме, не допуская к нему никого и не выпуская на прогулки. В первые дни ему давали газеты, потом перестали давать. В теплушке, приспособленной под гауптвахту, было досками выгорожено «купе» для особо важных арестантов. В этом «купе» Каганович проехал до Гомеля. По его воспоминаниям, «кормили плохо, даже хуже, чем всех солдат; кипятку и то не хватало, а сахару и подавно, свечей или лампы <…> не было, а естественный свет попадал в вагон… очень скудный».

Однажды запрет на посещение важного арестанта был снят, и к нему стали допускать унтер-офицера, помощника командира роты. Он, по словам Кагановича, был из тех эсеров, которые колебались «влево», и охотно вступал в беседы. Даже сам напросился на разговор.

– Вы, я вижу, хорошо знаете крестьянскую жизнь и нужды деревни. Не откажите побеседовать со мной.

Эшелон двигался черепашьими темпами – сказывалась железнодорожная разруха. Времени было много, и Каганович его с пользой употребил – на подъезде к Гомелю пытливый попутчик «дозрел» и поделился открытием:

– Я вижу, что большевистская правда является и правдой крестьянской. Эсеры действительно отступили от своей программы «Земля и воля».

Он поблагодарил своего просветителя и, прежде чем раскланяться, решительно произнес:

– Буду продвигаться к вам, большевикам, думаю, что дойду до вас быстрее, чем наш эшелон катится.

Обращенный в большевистскую веру унтер-офицер стал на время пути постоянным собеседником Кагановича или, лучше сказать, информатором. Вот как сам Каганович об этом вспоминает: