Ледяное пламя Якова Свердлова

Почему же Свердлов пустил корни в ссылке и оставил попытки бежать? Ведь, как мы помним, у него все было наготове, он потратил немалые средства и огромные усилия, чтобы неслыханный по дерзости и сложности побег из Туруханского края состоялся. Только ли прибытие семьи остановило Якова? Четырьмя годами ранее он без колебаний оставил жену с сыном в Нарымском крае. Разве могли профессионального революционера остановить семейные обстоятельства? Пожалуй, что нет. Причина оставаться на труднодосягаемой окраине империи в 1916 году появилась и была очень весомой — мясорубка Первой мировой войны требовала все новых и новых призывников. Кадровая армия была выбита, резервы были основательно истощены. На тыловые работы в прифронтовой полосе начали мобилизовывать дехкан бывших Хивинского и Кокандского ханств, Бухарского эмирата. Трещавший по швам режим уже скреб по сусекам в недавно завоеванной и еще толком не освоенной Средней Азии. Когда очередь дойдет до ссыльных — это был только вопрос времени. И в данном статусе было куда безопаснее находиться в Туруханском крае, чем бегать с одной конспиративной квартиры на другую в столице. Ведь в случае поимки — фронт был совсем рядом.

Прогнозы большевиков оказались верны. В конце 1916 года их стали призывать в армию прямиком из ссылки. В декабре были призваны Борис Иванов, Василий Панюшкин по прозвищу Моряк и Иосиф Джугашвили. Перед отправкой былые соперники пожали друг другу руки и обнялись. Свердлов искренне желал Сталину остаться в живых. На высоком берегу Енисея собралась толпа в 20–25 человек. Сквозь метель на льду видны подводы — чалдонские лошади, впряженные в легкие сибирские санки-нарты. Примерно 13–14. Подводы ждут призывников. Минуты прощания, крепкие рукопожатия, товарищеские объятия, поцелуи, и сквозь завывания метели слышен громкий бас Свердлова:

— До свидания, друзья! Крепче держите в руках ружья и знайте, против кого они должны быть направлены! Не за горами день нашей близкой встречи! (93)

Впрочем, большевики на войну совсем не торопились. Наивные царские стратеги с призывом ссыльных крепко просчитались — не на тех напали. Из Монастырского ссыльные выехали двумя партиями и ехали не спеша. Подолгу гостили у товарищей. Например, в Енисейске большевики-призывники славно провели время у Алексея Бадаева. В Красноярске они оказались лишь после Нового года. И здесь удача снова улыбнулась Иосифу Джугашвили — он был признан негодным к военной службе. Срок его ссылки истекал через полгода, поэтому он исхлопотал разрешение не возвращаться обратно в Курейку, а отбыть оставшиеся месяцы в Ачинске. Там в тот момент жил Лев Каменев, туда же переехала Вера Швейцер — в сентябре она похоронила Сурена Спандаряна, ее муж скоропостижно скончался от туберкулеза. «Сталин захаживал в гости на чай к семейному Каменеву, а к самому Сталину вечерами частенько приходила Швейцер. „Она не стучала в дверь, — рассказывала спустя годы квартирная хозяйка, — выходили они тихо, старались не стучать, но я слышала. Они шли через мою комнату, мимо моей койки. Сидели долго“» (191).

Глава 35. Бешеная гонка по енисейскому льду

Немало написано о том, что большевики не ожидали Февральской революции. Этот государственный переворот для профессиональных революционеров оказался еще большей неожиданностью, чем даже для свергнутого монарха. Исследователь ленинского наследия и биограф вождя революции Лев Данилкин приводит два убедительных довода того, что большевики никакого отношения к Февралю не имели. Вопреки официальной историографии, Владимир Ильич совершенно опустил руки в тот момент и на штурвале руководства подпольным движением явно их не держал: «Трудно сказать, что более показательно: то ли что еще 28 декабря 1916-го Ленин внес в Кантональный банк 100 франков — колоссальную для него сумму, для разрешения на проживание в Цюрихе на 1917 год; то ли знаменитый финал январского, 1917 года, „Доклада о революции 1905 года“: „Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции“. Ничего подобного, что характерно, Ленин раньше не говорил… Можно предположить, что именно в Цюрихе 46-летний „Старик“ максимально приблизился к отчаянию: похоже, он окончательно превратится в библиотечного городского сумасшедшего, помешанного на том, чтобы достать еще и еще и еще и еще одну книгу. В общем, про Февральскую революцию он не знал — и, похоже, не позволял себе особо надеяться» (201).