Ледяное пламя Якова Свердлова

Если оратор видел, что кто-то из слушателей недоумевающе чешет голову, силясь понять новые термины, он объяснял это на самых простых жизненных примерах. Агитировать за социальную справедливость аудиторию было не нужно. В камере № 7 сидело около 25 «массовиков» — рабочих и крестьян, впервые угодивших за решетку во время массовой демонстрации. Чем думали чиновники тюремного ведомства, помещая вместе с матерыми рецидивистами-агитаторами неопытных и, в общем-то, невинных политических преступников? Но в подсушенный царской властью хворост тюремщики буквально своей же рукой бросали искру революционного протеста.

«И когда он, подняв вверх на уровне головы правую руку с вытянутым указательным пальцем, закончил восклицанием: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ — раздались общие дружные, как в театре, аплодисменты. Я вспомнил, как он так же заканчивал свои речи в городском театре в 1905 году», — писал в мемуарах Парамонов. Заключенные вставали с нар, подходили к Свердлову, хлопали одобрительно по плечу, восклицая: «Дело ты говоришь, парень! Толково излагаешь!» (108)

Это был момент триумфа. Яков Свердлов, находясь за решеткой в ожидании сурового приговора, одержал верх над многомудрым и лукавым полковником Петровым. Борьба никогда не остановится! Ни расстрелы, ни «столыпинские галстуки», ни каторга, ни вечная ссылка в сибирское Приполярье не заставят большевиков отказаться от идеи революции и полной перестройки общества.

Между прочим, Анатолий Парамонов в тот день речь Свердлова законспектировал. Он умудрился сберечь тетрадку с записями во время всей отсидки. А потом в 1910–1911 годах он прямо дословно воспроизводил авторскую аранжировку Карла от Якова. У рабочих Каслинского завода восемнадцатилетний Толик имел немалый успех: «Бойкий на язык какой, малец. Да ведь и толковый, к тому же!» — одобрительно кивали здоровяки-металлурги. В общем, знакомство со Свердловым дало Парамонову первый толчок в его весьма яркой и успешной партийной карьере (109).

Прыткий и любопытный подросток постоянно отирался в камере близ Якова. Толику до всего было дело. А больше всего его интересовало то, что читал Свердлов. Благодаря его описанию мы знаем, что у непримиримого борца с режимом было немало, по нынешним меркам, экстремистской литературы. Всегда под рукой у Якова Михайловича при себе был первый том «Капитала» Карла Маркса. По недоразумению он был пропущен и разрешен к печати царской цензурой еще в 1872 году. Ровно по тому же недоразумению эта книга кочевала со Свердловым по всем тюрьмам и ссылкам. Сокамерники Якова уверяли в воспоминаниях: «В какую бы тюрьму или ссылку ни бросало Свердлова царское самодержавие, эта книга всегда была с ним, с нею он не расставался ни при каких условиях» (105). Удивительное благодушие тюремного ведомства, непостижимое!

Парамонов утверждал, что в тот период Свердлов читал много экономической и философской литературы. Вспоминал, что видел среди авторов Г. В. Плеханова, Н. А. Рожкова, М. И. Туган-Барановского, Карла Каутского, Франца Меринга, супругов С. и Б. Веббов, Ф. К. Сологуба и Эрнста Маха. Свидетельствовал, что Яков не был зашоренным большевистским сектантантом, а равное внимание уделял и теоретикам других движений. Он даже с интересом изучал взбесившую Ленина книгу бывшего ближайшего соратника вождя — «Эмпириомонизм» А. А. Богданова. Публикация третьего издания книги привела к тому, что Александр Александрович лишился статуса вице-лидера партии. Ильич тогда, по его собственному признанию, «озлился и взбесился необычайно» и послал своему заму-ренегату «объяснение в любви письмецо по философии в размере трех тетрадок». В общем, Свердлов сам определял, что ему читать, не следуя политической моде и генеральному курсу партии.

Парамонов вспоминал, что Яков Свердлов непременно делился с сокамерниками упрощенными версиями пересказа прочитанного. Большинству из сидельцев не стоило и мечтать прочесть и осознать хотя бы одну-единственную книжку. А так они получали познавательное яркое представление, в ходе которого можно было поговорить за жизнь с оратором и соседями. В энергичном юноше таилась немалая харизма и недюжинный талант оратора. Анатолий Парамонов об этом говорил просто: «Свердлов не был бы Свердловым, если бы и в тюрьме не вел пропагандистской работы» (16).