Легенды и мифы Невского проспекта

В конце XIX века, к 100-летию со дня смерти великого полководца, в Петербурге был создан комитет по организации музея Суворова. Деньги для музея, построенного в 1901–1904 годах вблизи проспекта, только что названного Суворовским, по проекту архитектора А.И. Гогена, были собраны по всенародной подписке на территории всей России. В историю общественной жизни страны этот сбор пожертвований вошел под названием «Суворовская складчина».

Вправо от Невского проспекта отходит короткая Полтавская улица. Эта улица, проложенная в конце 1820-х годов от Невского проспекта до Миргородской улицы, первоначально называлась Глухой. Затем ее продлили к Александровскому военному плацу вблизи Обводного канала и переименовали в Военную. С января 1858 года улица называется Полтавской, по украинскому городу Полтава.

В 1911–1914 годах в рамках подготовки к празднованию 300-летия Дома Романовых на Полтавской улице по проекту архитектора С.С. Кричинского строится комплекс так называемого Федоровского городка. Весь комплекс проектировался в модном тогда неорусском стиле. Центральный Федоровский собор напоминал белокаменные храмы Ярославля и Ростова Великого, а окружающие постройки должны были ассоциироваться с краснокирпичной архитектурой Московского кремля. С Невского проспекта и сегодня можно увидеть сохранившуюся часть стены и въездные ворота, выложенные из красного неоштукатуренного кирпича. В народе ее называют «Кремлевской стеной», а часть Полтавской улицы в районе мемориального комплекса – «Кремлем».

В советское время Федоровский собор закрыли, его помещения использовались под молокозавод. В настоящее время собор полностью восстановлен и передан верующим.

Возвращаясь на Невский проспект, остановимся у дома № 139, в котором дважды – с 1907 по 1913 и с 1915 по 1941 годы жил известный ленинградский композитор Василий Павлович Соловьев-Седой.

Подлинная фамилия народного артиста СССР, депутата Верховного совета СССР нескольких созывов, лауреата Ленинской и Сталинской премий Соловьева-Седого – Соловьев. В детстве у него выгорали волосы настолько, что отец да и мальчишки во дворе звали его «Седым». А когда он стал композитором, фамилия Соловьев ему вообще разонравилась. «Уж больно много было Соловьевых», – будто бы говорил он. И прибавил к фамилии свое детское прозвище. Правда, и это не спасло его от молвы. Одно время в Ленинграде была популярна эстрадная шутка Аркадия Райкина: «Соловьев, сами понимаете, Седой!». К слову сказать, Соловьев-Седой и сам отличался резкостью в словах. По этой причине он даже в Москву боялся переезжать: «Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь».

Между тем Соловьев был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие широко известные песни, как «Соловьи», «Вечер на рейде» и многие другие, стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьева-Седого. Даже его знаменитая песня «Подмосковные вечера», согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев ее звучал так: «Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…». Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что тут же было велено заменить «ленинградские вечера» на «московские». Вариант «подмосковные», очевидно, был вынужденным. Песня была уже готова, и музыкальный ритм переделывать было поздно.

В.П. Соловьёв-Седой

Впрочем, скорее всего, это не более чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма «Спартакиада народов СССР», которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому. Но если легенда все-таки права, то именно в этом проявился весь Соловьев-Седой. Он был верным и преданным сыном своего времени. Не зря его полные инициалы, так похожие по звучанию на известную партийную аббревиатуру, заменили композитору его собственное имя. Среди близких друзей его называли коротко и определенно: «ВПСС» – Василий Павлович Соловьев-Седой. Друзья его любили. Он был словоохотлив, любил посидеть за выпивкой. При встрече с друзьями его любимыми словами были: «Водки нет – разговора не будет». Рассказывают, как однажды на юге он за два дня спустил все, что взял на месяц отдыха. Денег хватило только на одно слово, чтобы дать телеграмму другу в Ленинград: «Еще». Понял ли друг и выслал ли ему деньги, фольклору не известно.