Лекции о литературе. Диалог эпох

Но европейца все вниманьеНарод сей чудный привлекал.Меж горцев пленник наблюдалИх веру, нравы, воспитанье,Любил их жизни простоту,Гостеприимство, жажду брани,Движений вольных быстроту,И легкость ног и силу длани;Смотрел по целым он часам,Как иногда черкес проворный,Широкой степью, по горам,В косматой шапке, в бурке черной,К луке склонясь, на стременаНогою стройной опираясь,Летел по воле скакуна,К войне заране приучаясь.[187]

* * *

Когда же с мирною семьейЧеркес в отеческом жилищеСидит ненастною поройИ тлеют угли в пепелище;И спрянув с верного коня,В горах пустынных запоздалый,К нему войдет пришлец усталыйИ робко сядет у огня:Тогда хозяин благосклонныйС приветом, ласково, встаетИ гостю в чаше благовоннойЧихирь отрадный подает.Под влажной буркой, в сакле дымной,Вкушает путник мирный сон,И утром оставляет онНочлега кров гостеприимный.Бывало в светлый БаиранСберутся юноши толпою;Игра сменяется игрою:То полный разобрав колчан,Они крылатыми стреламиПронзают в облаках орлов;То с высоты крутых холмовНетерпеливыми рядами,При данном знаке, вдруг падут,Как лани землю поражают,Равнину пылью покрываютИ с дружным топотом бегут.Но скучен мир однообразныйСердцам, рожденным для войны,И часто игры воли празднойИгрой жестокой смущены.Нередко шашки грозно блещутВ безумной резвости пиров,И в прах летят главы рабов,И в радости младенцы плещут.[188](курсив мой. – Е. Ж.)

Гостеприимство, воинственность и жестокость – вот те три кита, на которых с незапамятных времен покоилось представление о горцах в русской и мировой литературе. Причем жестокость нередко истолковывалась как вообще одна из национальных особенностей их характера. Недаром Пушкин заключительным стихом специально акцентирует внимание на том, как реагируют дети: «и в радости младенцы плещут», увидев, как «в прах летят главы рабов». В своем позднем, прозаическом произведении «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года» Пушкин останется верен этому устоявшемуся представлению о жестокости восточных людей. «Убийство для них, – скажет поэт, – простое телодвижение».

Но вернемся к рассказу Л. Толстого. В своем «Кавказском пленнике», в отличие от пушкинской поэмы, писатель пытается оправдать то, что до него никто не оправдывал, он хочет оправдать, а точнее, уяснить для себя социальные и психологические корни пресловутой жестокости горцев. С помощью того же вездесущего и любопытного до всего Жилина мы узнаем историю жизни старика-фанатика, который так жаждет смерти русских. Оказывается: «Он первый джигит был, он много русских побил, богатый был. У него было три жены и восемь сынов. Все жили в одной деревне. Пришли русские, разорили деревню и семь сыновей убили. Один сын остался и передался русским. Старик поехал и сам передался русским. Пожил у них три месяца, нашел там своего сына, сам убил его и бежал. С тех пор он бросил воевать, пошел в Мекку – богу молиться. От этого у него чалма» (21, 315).

Это – еще средневековый мир. Все движения, естественно, осуществляются под религиозными лозунгами. И освободительное движение горцев тоже было фанатизировано привнесением ислама. Но и освободительное движение горцев неоднородно, как и их родоплеменные сообщества неоднородны. Еще А. И. Полежаев указывал на горцев-богатеев, аристократов. Шамиль и другие имамы карали своих же за попытки замирения.[189] Этот старик, безусловно, изувер, но изуверство его – не врожденное свойство характера, а определено теми социальными условиями, в которых он рос и воспитывался.