Лекции о литературе. Диалог эпох

Но почему же автор после описания обряда похорон так подробно показывает, как подготавливается небезызвестный нам татарин с красной бородой к поминкам по мертвому брату? На наш взгляд, автору очень важно было показать реакцию близких покойного на неожиданно обрушившееся несчастье. И то, как свежуют кобылу, как вычищают и обрабатывают, – все это также призвано вызвать у читателей, да и у самого Жилина, определенные догадки о духовном мире горцев, который нисколько не беднее внутреннего мира европейского человека.

«Наутро видит Жилин – ведет красный кобылу за деревню, а за ним трое татар идут. Вышли за деревню, снял рыжий бешмет, засучил рукава, – ручищи здоровые, – вынул кинжал, поточил на бруске. Задрали татары кобыле голову кверху, подошел рыжий, перерезал глотку, повалил кобылу и начал свежевать – кулачищами шкуру подпарывает. Пришли бабы, девки, стали мыть кишки и нутро. Разрубили потом кобылу, стащили в избу. И вся деревня собралась к рыжему поминать покойника» (21, 317).

За каждой деталью быта, каждым жестом и шагом персонажей усматривается стремление автора раскрыть в движении внутренний мир. В этом угадывается убеждение великого художника-психолога в том, что ни одна душа не останавливается в развитии, «что движение души – это и есть жизнь».

Нам, естественно, могут возразить: ведь показать, как свежуют кобылу, – это не означает, что автор глубоко проник в духовный мир горцев и изобразил нам этот мир во всем своем диалектическом противоречии. Здесь же нет внутренних монологов и ссылок на то, что думает сам герой?

Однако перед нами не простое свежевание кобылы, перед нами обрядово-магическое действие, следовательно, как и во всяком обряде, здесь будут неизбежно проявляться какие-то очень важные, существенные особенности вероисповедания народа, а религия, в свою очередь, – это «специфическая форма общественного сознания, отличающаяся единством мировоззрения, чувств и культа».[191] Следовательно, можно сделать вывод о том, что если обрядово-магическое действо является неотъемлемой частью религии, то в нем неизбежно будут проявляться особенности мировоззрения всего народа. А раз речь заходит о мировоззрении, то, естественно, ставится вопрос и о сознании, т. е. о законах мышления и пр.

Что же это за законы мышления, которые зафиксировал Л. Толстой непосредственно в обрядово-магических действиях горцев?

Во-первых, необходимо учесть то обстоятельство, что горцы в рассказе Л. Толстого находятся на таком уровне культурного развития, что им, в отличие, например, от других героев, Пьера Безухова и князя Андрея, воспитанных на принципах европейской культуры XVIII в., не свойственен всякого рода самоанализ и саморефлексия. т. е. все то, с чем обычно связывается представление о «диалектике души». Им, горцам, чужды внутренние монологи по типу «Исповеди» Руссо, и поэтому этих монологов нет и быть не может в данном отрывке.

Во-вторых, при разборе данной сцены необходимо учитывать мельчайшие подробности описанного Толстым обрядово-магического действа.

Что же это за подробности? Рыжий татарин свежует кобылу, а не какое-нибудь другое животное. И это неслучайно. Известно, что у горцев той поры конь был предметом фетишизма. Прекрасные карабахские кони, ахалтекинские аргамаки ценились чуть ли не на вес золота. Фетишизм – это прежде всего отношение (экономическое, религиозное и т. п.) и соответствующее ему воззрение, приписывающее вещам самим по себе специфически социальные качества вследствие этого и сверхъестественные способности (как указано в Философском словаре).

Известно, что библиотека Л. Толстого насчитывала свыше 25 тысяч томов. Писатель живо интересовался происхождением различных религий и, в частности, гипотезой фетиша. В связи с этим мы можем предположить, что данная сцена несет на себе более глубокое художественно-исследовательское значение, нежели простое этнографическое описание.

Итак, рыжий татарин свежует кобылу. Он свежует ее, во-первых, не в одиночку. Смерть близкого настолько важное событие, что касается всех без исключения членов рода. Оно, это событие, воспринимается почти как мировая катастрофа, т. к. род представляет собой модель мира (в этом и заключается суть мифологического мироощущения).[192] Во-вторых, кобыла свежуется рыжим татарином в соответствии с определенными правилами, нарушать которые он не может, т. е. соблюдается строгая закономерность; и в-третьих, на поминки по умершему неслучайно созывается весь аул. Перед нами ничто иное, как три стадии одного и того же процесса. Сначала смерть ближайшего родственника воспринимается как огромное событие для всего рода, событие, которое больше похоже на мировую катастрофу, чем на частный случай, когда рушится всякое представление о закономерности, о причинно-следственной связи вещей: затем – строгий обряд, этикет, который, наоборот, эту закономерность устанавливает, и, наконец, как синтез всего – поминки по умершему, на которые приходит весь аул, т. е. – происходит диалектическое примирение со случившимся.