Лекции о литературе. Диалог эпох

Однако подобный психологический анализ, к которому приходит Л. Толстой в поздний период творчества, и в частности в «Хаджи-Мурате», может в какой-то степени напомнить нам «тайный» психологизм И. Тургенева. Последний в письме к К. Леонтьеву от 21 сентября (3 октября) 1860 г. определял свой собственный психологизм следующим образом: «Поэт должен быть психологом, но тайным: он должен знать и чувствовать корни явлений, но представляет только самые явления – в их расцвете или увядании»[220] (курсив мой. – Е. Ж.). Это замечание было сделано писателем по поводу беллетристических произведений К. Леонтьева. Относительно же драмы Тургенев писал следующее: «…психолог должен исчезнуть в художнике, как исчезает от глаз скелет под живым и теплым телом, которому он служит прочной, но невидимой опорой».[221]

Как становится ясно из приведенных высказываний, с позиций «тайного» психологизма Тургенев рассматривал всю литературу в целом независимо от видов и жанров, более того, это являлось для писателя основным эстетическим требованием, предъявляемым им к творчеству других художников. Однако, как и в случае с А. Пушкиным, при анализе различных видов психологизма прежде всего следует исходить из концепции личности. Именно несовпадение этих концепций у таких художников, как Л. Толстой и И. Тургенев, и определяет, в конечном счете, существенные отличия их психологизмов.

Н. Г. Чернышевский в рецензии на сочинения Л. Толстого дает краткое описание вида психологического анализа И. Тургенева. В частности, он отмечает, что Тургенева «особенно привлекают явления, положительным или отрицательным образом относящиеся к тому, что называется поэзиею жизни, и к вопросу о гуманности».[222] То есть вопросы эстетики, красоты, соразмерности того, что называется «поэзиею жизни», для Тургенева в его взгляде на внутренний мир человека будут не второстепенными, а скорее, наоборот, будут определять творческую манеру писателя. Вот, например, что пишет Тургенев в рецензии на пьесу А. Островского «Бедная невеста»: «В очертании именно этих двух характеров (Анны Петровны и матери Харькова. – Е. Ж.) особенно ясно выказывается та ложная манера, о которой мы говорили выше. Эта ложная манера состоит в подробном до крайности и утомительном воспроизведении всех частностей и мелочей каждого отдельного характера, в каком-то ложно тонком психологическом анализе, который обыкновенно разрешается тем, что каждое лицо беспрерывно повторяет одни и те же слова, в которых, по мнению автора, и выражается его особенность. Мы не хотим этим сказать, что эти слова были неверны, но художественная литература не обязана только повторять жизнь, и во всех этих бесконечно малых чертах теряется та определенность, строгость рисунка, которых требует внутреннее чувство читателя даже от самой разыгравшейся и смелой фантазии»[223] (курсив мой. – Е. Ж.).

В письме к Я. Н. Полонскому (2 (14) января 1868 г.) Тургенев писал: «Правда – воздух, без которого дышать нельзя; но художество – растение, иногда даже довольно причудливое, которое зреет и развивается в этом воздухе».[224] Он и в ряде других случаев подчеркивал, что правда не является единственным содержанием искусства: эта правда должна быть преломлена сквозь призму эстетических категорий.

Итак, мы видим, что Тургенева в анализе внутренней жизни человека привлекал не столько сам психологический процесс (как, например, в случае с Л. Толстым), сколько «влияние общественных отношений и житейских столкновений на характеры»[225] в их эстетическом преломлении.

Вопросы поэзии жизни, красоты, соразмерности являлись основными для Тургенева в оценке творческого метода того или иного писателя. Этим во многом и объясняется то двойственное восприятие романа «Война и мир» Л. Толстого, которое мы находим в письмах Тургенева 60-х гг.

«Сам роман возбудил во мне весьма живой интерес, – писал Тургенев П. В. Анненкову 14 (26) февраля 1868 г., – есть целые десятки страниц сплошь удивительных, первоклассных, – все бытовое, описательное (охота, катанье ночью и т. д.); но историческая прибавка, от которой собственно читатели в восторге, – кукольная комедия и шарлатанство».[226] «Доставили мне 4-й том Толстого, – пишет он П. В. Анненкову 13 (25) апреля того же года. – Много там прекрасного, но и уродства не оберешься!.. Там, где он касается земли, он, как Антей, снова получает все свои силы: смерть старого князя, Алпатыч, бунт в деревне, все это – удивительно».[227] «Роман Толстого – вещь удивительная; но самое слабое в нем – именно то, чему восторгается публика: историческая сторона и психология»,[228] – читаем мы в другом письме.