Ленин и Инесса Арманд. Любовь и революция

Суматоха, крики, гул, топот – настоящий ад творился в тот день. Я услышал, как кто-то из женщин, увидев склонившегося надо мной водителя с оружием в руках, вцепилась в него, вопя: «Что вы делаете? Не стреляйте!». Но в это время кто-то, отдирая ее от моего шофера, крикнул ей: «Это свой! Свой!». И к Гилю уже от цеха бежали трое людей с револьверами, крича: «Мы – заводской комитет! Мы – свои!».

Двор быстро опустел. Около меня собралось несколько активистов. Они помогли мне подняться, сняли с меня пальто и пиджак. Кто-то перевязал рану куском собственной рубашки. Я смутно помню, как меня усаживали на заднее сиденье автомобиля, и как двое ребят из активистов сели рядом. Мой шофер быстро вырулил за ворота и повел машину в Кремль. Я потерял ненадолго сознание, а когда очнулся, оказалось, что мы подъехали прямо к моей квартире во двор. Здесь все трое помогли мне выйти из автомобиля… Помню, как они стали просить и умолять меня, чтобы я разрешил им внести меня, но я не согласился, и никакие уговоры не помогли, я твердо сказал: «Я пойду сам»… И, опираясь на ребят, я пошел по крутой лестнице на третий этаж…

Что же было потом? А потом Каплан задержал помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии Батулин. Дело было как раз после митинга и он, также как и я, застрял в заторе, созданном неприметным морячком. Ему пришлось прокладывать путь практически по головам рабочих и расталкивать их локтями, но все равно выбраться из толпы ему удалось с задержкой в 1–2 минуты. Он тут же бросился к группе людей, собравшейся около машины. Когда до нее оставалось всего каких-то 10–15 шагов, прогремели три выстрела, и он увидел, как я упал на землю лицом вниз.

– Я понял, что на жизнь товарища Ленина было произведено покушение, – давал показания в тот же день Батулин. – Человека, стрелявшего в товарища Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: «Держите убийцу товарища Ленина!». И с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди.

Батулин, добежав до стрелки, остановился, ловить уже было некого. Он развернулся и быстрым шагом пошел в обратную сторону, но, проходя мимо дерева, он увидел странного вида женщину, прислонившуюся к нему, с портфелем и зонтиком в руках. Батулин сразу же заподозрил в ней человека, стрелявшего в меня. Он задержал ее и повел обратно на завод, и тут же пожалел об этом, потому что оставшиеся разъяренные рабочие чуть не учинили над женщиной самосуд. Активисты посадили ее в заводскую машину и доставили в Замоскворецкий военный комиссариат. Там ее тщательно обыскали, и в присутствии председателя Московского трибунала А. Дьяконова, комиссара Замоскворечья И. Косиора, С. Батулина, комиссара И. Пиотровского и рабочего-михельсо-новца А. Уварова она сделала официальное заявление:

«Я – Фанни Ефимовна Каплан. Под этим именем отбывала каторгу в Акатуе. На каторге пробыла 11 лет. Сегодня я стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Я считаю его предателем революции. Ни к какой партии не принадлежу, но считаю себя социалисткой».

При допросе выяснилось, что ей 28 лет; место рождения – Виленская губерния; в Акатуе сидела как анархистка, хотя сейчас к ним не принадлежит; в меня стреляла по собственному решению, так как я «подрываю у трудящихся веру в народовластие».

Но, конечно, на вопросы о том, сколько раз она выстрелила, какой пистолет был при ней, были ли у нее сообщники, отвечать отказалась. Протокол допроса она также не пожелала подписать; его подписали свидетели Батулин, Пиотровский и Уваров. В 11.30 вечера допрос в Замоскворецком комиссариате закончился, и девушку отправили на Лубянку в ВЧК. Там в начале первого было проведено еще четыре допроса. Первым допрашивал заместитель Дзержинского Я. Петере, вторым – нарком юстиции РСФСР Д. Курский, третьим – снова Петере, четвертым – заведующий отделом ВЧК Н. Скрыпник. Эти допросы завершились в 2.25 утра и заняли в общей сложности около полутора часов. Фанни твердила, что в меня стреляла именно она, но не призналась ни в чем, что позволило бы выявить организаторов покушения. Всем на Лубянке было ясно, что за этой девушкой стоят совсем другие люди, а она – только лишь глупый исполнитель.

Уже 3 сентября на Лубянку приехал комендант Кремля, бывший балтийский матрос П. Мальков, у него имелось предписание о переводе Каплан в Кремль в полуподвальную комнату, строго охраняемую стрелками. Но уже через несколько часов секретарь ВЦИК Аванесов вручил Малькову постановление ВЧК о расстреле Фанни Каплан.

Вот как мне передал этот диалог один из моих товарищей, присутствующий при нем, но имя его я раскрыть не могу.

– Когда расстрелять? – спросил Мальков.

– Привести приговор в исполнение немедленно, – ответил Аванесов, а затем, немного задумавшись, спросил: – Где, думаешь, это лучше будет сделать?

– Я считаю в тупике, во дворе Автоброневого отряда.

– Прав.

– Как от тела будем избавляться? – спросил Мальков.

– Этого мне не уточняли. Надо спросить у Свердлова.