Ленин жив! Культ Ленина в Советской России

Красноречивый источник, наиболее ярко описывающий взаимоотношения новой фракции со своим вождем — это мемуары Николая Валентинова. Один из профессиональных революционеров-провинциалов, присоединившихся к большевикам, Валентинов вспоминает, что по прибытии в Женеву из России в январе 1904 г. его глубоко поразила — вернее даже, потрясла «атмосфера поклонения», окружавшая Ленина. Лепешинский, к примеру, «обожал Ленина почти так, как сентиментальные институтки „обожают“ некоторых своих учителей». Он всем сердцем верил, что когда-нибудь Ленин совершит нечто великое:

«Все… увидят, какой он большой, очень большой человек. Старик наш мудр, — по всякому поводу говорил Лепешинский. При этом глаза его делались маслянисто-нежными, и все лицо выражало обожание»[107].

Религиозное почитание Ленина большевиками женевского периода смутило Валентинова — и он вознамерился препятствовать возникновению у себя подобных чувств. Ему это, однако, не удалось, и позже он признавался, что «влюбился» в Ленина[108]. Луначарский описывал такую влюбленность как неизбежную для всех:

«Люди, попадающие близко в его орбиту, не только отдаются ему, как политическому вождю, но как-то своеобразно влюбляются в него»[109].

Потресов объяснял «гипнотическое» воздействие Ленина на окружающих наличием у него необычайной воли и веры в себя:

«…никто, как он, не умел так заражать своими пламенными планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личностью, как этот, на первый взгляд такой невзрачный и грубоватый человек… ни Плеханов, ни Мартов, ни кто-либо другой…»[110].

Естественно, что самые рьяные сторонники Ленина должны были быть наиболее привязаны к нему в начальный период основания партии, пока не схлынул энтузиазм, вызванный дерзко осуществленным расколом. Труднее судить о степени влияния Ленина на сотоварищей в позднейшие годы, воспоминания о которых не дают должного представления о предмете и нередко тяготеют к гиперболам. Даже лучшие мемуары, не исключая книг Валентинова, не избежали, по-видимому, этой опасности. Кроме того, харизматичность Ленина не была величиной постоянной: его руководство не всегда было достаточно эффективным, несмотря на прилагавшиеся им неустанные усилия. По иронии судьбы, первое же его столкновение с ситуацией, по-настоящему революционной, заставило некоторых его приверженцев поставить под вопрос его руководство, что обозначило начало разброда в рядах большевиков.

Когда растущее народное недовольство достигло кульминации во всеобщей стачке в октябре 1905 г., открывшей собой недолгий период существования самодержавной России в качестве конституционной монархии, многие революционеры-эмигранты поспешили на родину для участие в драматических событиях. Ленин прибыл в Санкт-Петербург поздно, только в ноябре. «Он действовал главным образом пером, — вспоминал Луначарский в 1919 г. почти не пытаясь скрыть своего тогдашнего разочарования. — Мне казалось, что Ленин вряд ли представил бы собой настоящего революционного вождя, каким он мне рисовался. Мне стало казаться, что эмигрантская жизнь несколько измельчила Ленина, что внутренняя партийная борьба с меньшевиками заслоняет для него грандиозную борьбу с монархией и что он в большей мере журналист, чем вождь»[111]. По оценке Луначарского, Ленин продолжал борьбу «в заграничном масштабе» — и не проявлял достаточного умения активно действовать в условиях непосредственной революционной реальности. Луначарский «начал бояться, что у революции нет настоящего гениального вождя»[112].