Леонид Утесов. Песня, спетая сердцем

Прошел пяток лет. Я никогда не напоминал Утесову о нашем первом телефонном знакомстве, но не преминул пригласить его на просмотр фильма «Вылет задерживается» (1974), где эпизод фронтовой свадьбы решался на мелодии «Скажите, девушки» в утесовском исполнении.

После просмотра Леонид Осипович попросил:

– Ты мне фонограмму этой песни дай – у меня сейчас пластинка пойдет, а этой фонограммы нет.

Я собирал пластинки Утесова, слушал все его программы оркестра, и мне казалось – я знаю Утесова, это было ошибкой. Личность актера далеко не полностью открывали его публичные выступления, где он, хорошо ли, плохо ли, работал по написанным для него утвержденным текстам. Остроумие, искренность, талант актера открывались в домашних утесовских рассказах, которыми он был наполнен до краев. В его присутствии смолкали лучшие рассказчики, а он в сотый, может быть, раз излагал историю об актере из Теревсата Сускине, который в девятнадцатом году утверждал, что он дворянин и ездил когда-то с графом Сумароковым-Эльстоном в Лондон на дерби. И перед вами возникал никому не известный суетливый Сускин и всем известный величественный его оппонент Смирнов-Сокольский.

В следующей новелле маленький мальчик при стечении всего городка принимал Утесова за известного политического деятеля. Я хохотал, а рассказчик уже смачно рисовал ситуацию, в которую попал режиссер Гутман, приехавший ставить оперетту в Одессу.

Снова возникал из глубины лет фельетонист Смирнов-Сокольский, составляющий список людей, которых он должен обругать.

Особняком стояла новелла о взаимоотношениях рассказчика с начальником Главискусства Керженцевым. Тем самым, который закрыл и разогнал театр Мейерхольда.

– До войны было принято гулять по Кузнецкому. И вот иду я как-то днем от Неглинной – снизу вверх, – озорно начинал Леонид Осипович, – а сверху вниз по противоположному тротуару идет Керженцев. Увидел меня, остановился и сделал пальчиком. Зовет. Я подошел. «Слушайте, Утесов, – говорит он. – Мне доложили, что вы вчера опять вопреки моему запрету исполняли „Лимончики“, „С одесского кичмана“ и „Гоп со смыком“. Вы играете с огнем! Если еще раз я узнаю о вашем своеволии – вы лишитесь возможности выступать. А может быть, и не только этого», – и пошел вальяжно сверху вниз по Кузнецкому.

На следующий день мы работали в сборном концерте в Кремле, в честь выпуска одной из военных академий. Ну, сыграли фокстрот «Над волнами», спел я «Полюшко-поле». Занавес закрылся, на просценимуме Качалов читает «Птицу-тройку», мои ребята собирают инструменты… Тут ко мне подходит распорядитель в полувоенной форме и говорит: «Задержитесь. И исполните „Лимончики“, „Кичман“, „Гоп со смыком“ и „Мурку“». Я только руками развел: «Мне это петь запрещено». «Сам просил», – говорит распорядитель и показывает пальцем через плечо на зал. Я посмотрел в дырку занавеса – в зале действительно сидит Сталин.

Мы вернулись на сцену, выдали все по полной программе, курсанты в восторге, сам, усатый, тоже ручку к ручке приложил.

Вечером снова гуляю по Кузнецкому. Снизу вверх. А навстречу мне – сверху вниз – Керженцев. Я не дожидаюсь, когда подзовет, – сам подхожу и говорю, что я не выполнил его приказа и исполнил сегодня то, что он запретил. Керженцев побелел: «Что значит не выполнили, как вы могли исполнить, если я запретил?»

– Не мог отказать просьбе зрителя, – так уныло, виновато отвечаю я.

– Какому такому зрителю вы не могли отказать, если я запретил?

– Сталину, – говорю.

Керженцев развернулся и быстро-быстро, снизу вверх засеменил по Кузнецкому.

Вполне естественно, в своих рассказах Утесов не мог обойти взаимоотношений со своей родной Одессой, которую он, к тому времени, не видел много лет. Причин для разлуки было несколько, и одна из них – характер его родного города, сохранившийся еще в ту пору.

– Я приехал в Одессу, – говорил он, – выступил в оперном театре. Триумф полный. Довольный и расслабленный выхожу с концерта к машине, сажусь рядом с водителем. Машина трогается. Вдруг в свете фар возникает женщина. Кричит: «Стойте! Стойте!» Мы останавливаемся. Женщина распахивает дверь в машине с моей стороны, из темноты вытаскивает за руку маленького золотушного мальчика и, показывая на меня, говорит: «Сюня, смотри – это Утесов, когда ты вырастешь – он уже умрет». Я захлопнул дверь и никогда больше не ездил в Одессу!

Одесса и одесситы, того старого одесского «разлива», были для артиста, как ни странно, и камертоном такта. Заседая в квалификационной комиссии, он наблюдал одну эстрадную пару, которая била чечетку, пела куплеты и разыгрывала скетчи. Председательствующий просил Утесова высказать мнение, поскольку это было жанром его юности. Утесов долго отнекивался, а потом был вынужден сказать: «У нас в Одессе так все могут, но стесняются».

Как-то я спросил его:

– Вы не пробовали наговорить на магнитофон о своих встречах, друзьях?

Леонид Осипович засмеялся: